Твое любимое чудовище

Глава 14 Ночь посвящения. Часть 2

Фил

Эвелина раскладывает на столе инвентарь. Прибор, который вырубит фонарики, маски, верёвки, жидкость с хлороформом, огромные портняжные ножницы.

— Это что, малыш? — подваливает к ней Ларин. — Ты сегодня хочешь быть очень плохой? Собралась кого-то зарезать?

— К сожалению нет, — её глаза сверкают азартным блеском.

— Зачем ножницы, Эля? — вклинивается Северцев.

Свита Эвелины хихикает в сторонке. Походу в курсе плана.

Эвелина не спешит отвечать. Берёт в руки ножницы, щёлкает ими. И коварно смотрит на меня.

— Когда запрём Ульяну, там будут лежать эти ножницы, — говорит она, улыбаясь. — Бедняжка будет проситься выпустить её. Она же так боится замкнутых пространств. И мы выпустим, конечно. Сразу после того, как она отрежет себе косу.

Я приподнимаю бровь.

— Что за бред?

— Кстати, идея огонь, малыш, — поддерживает её Ларин.

Северцев цокает языком, и по его мимике непонятно, за он или против.

А я конечно против. А значит Эвелина идёт нахер с такими идеями.

— В чём дело, Филипп? — Эля идёт ко мне, щёлкая ножницами. — Тебе жалко её волос?

— Ты даже не уверена, что она боится замкнутого пространства.

Эля бросает взгляд на Голубеву.

— Ну если Тина ошиблась, значит мы отрежем волосы ей.

— Я не ошиблась, Эль, — блеет Голубева. — Она точно споткнулась на этом пункте. Это её единственная фобия.

— Ну вот, — Эля вновь плавно двигается ко мне. — Либо пусть Ульяна борется со своим страхом, либо пусть отрезает косу. Мы же не чудовища. Мы выбор даём.

Протягиваю руку.

— Дай мне ножницы, Эля.

— Зачем? — резко пятится назад.

— Я сам их ей вручу.

Она показательно смеётся, поглядывая на своего дружка. Ларин скупо поддерживает её веселье, но правда затыкается, когда я начинаю надвигаться на Элю.

— Фил, не заводись, — вклинивается между нами Артём. — Ничего с твоей родственницей не будет.

— Она мне не родственница, дебил. И если твоя подружка не отдаст мне ножницы, ты найдёшь её на рассвете с вспоротым брюхом.

Эвелина охает и швыряет ножницы на стол.

— Спасибо тебе, Сабуров. Вот такой ты друг, да?

— Друг? — смотрю на неё поверх плеча Артёма.

Стушевавшись, Эля отходит к подружкам.

Северцев хлопает меня по плечу.

— Вот иногда я думаю, ты и правда псих, Филя, — звучит это со странным восхищением.

— О таких вещах лучше не думать, — бросаю ему.

Забираю ножницы, сажусь у стены, вытягивая ноги. Закуриваю. Пытаюсь расслабиться.

Никакие, сука, волосы ей не отрежут. Её волосы, её тело, её страхи — это всё моё. Она там внизу, в старом лекционном зале, ждёт начала посвящения. Но дождётся только меня. Я — её посвящение. Ведь она боится меня больше, чем замкнутого пространства.

На улице темнеет. Мы собираемся, надеваем маски.

Маски не бутафорские. Северцев не поскупился — в глазных прорезях линзы ночного видения. Натягиваю свою, и мир за белым пластиком становится зеленоватым, резким, чужим. Каждая тень как на ладони.

Рома проверяет свою, вертит в руках.

— Красиво, — говорит с каким-то детским восторгом. — Прямо маньяки из фильма.

— Ты и есть маньяк, Рома, — бросает Эля, натягивая капюшон.

Балахоны чёрные, длинные. Маркалова хихикает, крутится перед куском зеркала на стене. Маскарад, блять.

Северцев подходит ко мне.

— Филь, мы с тобой берём борзых. Там человек пять, которые точно не будут лежать тихо.

Киваю.

— Ножницы забрал?

Хлопаю по карману балахона, они там.

— Ахматову берёшь после, — добавляет Рома. — Когда закончим с остальными.

— Я помню.

— Без самодеятельности.

Не отвечаю, иду первым.

В дверном проёме Эля догоняет.

— Ты же не обиделся на меня, — шепчет и касается моего бедра. — У нас же с тобой всё хорошо, да?

— Не понимаю, о чём ты, — бросаю небрежно.

Ларин за спиной буквально дышит мне в затылок, но всё ещё ничего не знает про свою девицу.

Спускаемся по боковой лестнице.

Зал я уже видел сверху — час сидел на втором этаже, смотрел через щель в перекрытии. Знаю, кто где лежит. Кто не спит, кто уже вырубился, кто болтает с соседями. Тридцать с лишним человек на пледах, с термосами, с едой. Одна притащила плюшевого медведя. Студенческий лагерь.

Ульяна — у дальней стены, в углу. Рядом подружка. Обе не спят. Ульяна привалилась к кирпичу, смотрит в потолок, коса на плече. Она теребит браслет на запястье, явно нервничает.

Рома поднимает руку. Показывает три пальца. Потом два. Один.

Щелчок.

Фонарики дохнут разом. Все до одного, одновременно, как будто кто-то выдернул из каждого батарейки.

Секунда тишины. Может две. Мозг не успевает понять, что произошло — темнота пришла слишком быстро, слишком полно. Абсолютная, непроглядная. Для них.

Для меня — зелёный мир, чёткий, как днём.

— Эй!

— Какого чёрта⁈

— Мой не работает!

— Это старшаки! — кричит кто-то, и голос вибрирует, срывается. — Часть посвящения!

Начинаем.

Первую забирает Эля. Девчонка с крайнего пледа — сидела одна, обхватив колени. Эля подходит бесшумно, зажимает рот, уводит. Через линзы это выглядит как фокус — была и нет. Плед пустой, только вмятина осталась.

Крик. Девчачий, пронзительный. Соседка заметила.

— Лена! Лена, где ты⁈

— Она только что была рядом!

— Как рядом⁈ Куда делась⁈

Паника поднимается. Я стою в темноте и смотрю, как она расползается по залу — от одного к другому, как зараза. Люди вскакивают, хватаются друг за друга, сбиваются в кучки. Кто-то плачет. Кто-то колотит в дверь, но её мы заперли снаружи.

Ещё крик. С другой стороны зала. Ещё один. И ещё.

Если бы первокурсники могли видеть то, что вижу я, — они бы увидели, как мы скользим между ними. Бесшумно, точно, каждый знает свой сектор.

Перевожу взгляд на угол.

Ульяна уже на ногах. Тянет Женю за руку, поднимает, прижимает к себе.

— Пошли, — Северцев дёргает меня за рукав.

Иду за ним.

У левой стены — трое. Вцепились в фанеру на окнах, пытаются отодрать. Один орёт что-то про пожарную тревогу — голос уже сорван, хрипит.

Стягиваю одного с подоконника, держу за горло, прикладываю тряпку с хлороформом к его лицу. Он дёргается — здоровый, на голову выше меня, хватает за запястье, пытается отодрать руку. Но он не видит ни хрена, а я вижу всё. Хватка слабеет через пять секунд. Через десять обмякает, и я укладываю его на пол. Вяжу руки за спиной. Второго уже вяжет Северцев.

Третьего берём вдвоём.

— Дай верёвку, — шепчет Рома.

Лезу в широкий карман, достаю моток…

Стоп!

Не почувствовал металла под пальцами. Снова лезу в карман.

Ножниц нет.

Оборачиваюсь, нахожу Ульяну глазами. Она возле стены вместе с подружкой. И возле них двое в балахонах.

Бросаю верёвку Северцеву.

— Фил, ты куда? — он оборачивается, но я уже устремляюсь через весь зал.

Ульяну волокут за руки в сторону каморки. Ларин, сука! Это не его сектор, не его девочка! Она моя!

Он тащит её. Она упирается ногами в пол, пытается вырваться. Не кричит. Не плачет.

Спотыкается, коленом влетает в дверной косяк, каменный, острый. Дёргается от боли.

Что-то поворачивается внутри. Не в груди — глубже. Там, где у нормальных людей что-то живое, а у меня обычно тихо и пусто. Но сейчас — не пусто. Холодное и точное, как лезвие, которое медленно повернули.

Ларин вталкивает Ульяну в кладовку. Сам разворачивается в дверном проёме. Может, собирался закрыть дверь. Может, собирался зайти следом.

Не узнаю. Мой кулак уходит ему в солнечное сплетение — коротко, жёстко, яростно. Ларин складывается пополам, отлетая к стене. Маска съезжает набок, он хрипит, сползает по стене вниз, прижимая руки к животу.

Дёргаюсь к дверному проёму кладовки, и в меня врезается Ульяна. Лбом мне в грудь. Ладонями в плечи.

Перехватываю. Она бьётся, дёргается, пытается вывернуться. Не издаёт ни звука. Ни одного.

Вталкиваю обратно, захожу следом.

Дверь за мной захлопывается, закрывается.

Мудак Ларин всё-таки додумался это сделать.

В кладовке тусклый свет от лампы под потолком.

Ульяна пятится. Спиной упирается в стену.

Вижу, как она оглядывается — влево, вправо, вверх. Слышу, как меняется её дыхание. Становится частым, рваным, поверхностным. Руки дрожат.

Но глаза. В глазах — не только страх. Злость. Настоящая, живая, та, которая не даёт рухнуть на колени и заскулить, моля о пощаде.

Снимаю капюшон. Потом маску.

Она таращится на моё лицо. Сглатывает. Колени подгибаются — но держится.

— Филипп, — выдыхает глухо.

И замирает, прижавшись затылком к стене.

Она боится меня больше, чем любого замкнутого пространства. Это хорошо. И это внезапно… ранит.