Твое любимое чудовище

Глава 17 Она моя!

Фил

— О, привет, младший брат.

Марк стоит у стены дома, прислонившись плечом к кирпичной кладке. Расстёгнутый пиджак, белая рубашка без галстука, в одной руке бокал, в другой сигарета. Вышел подышать с отцовской вечеринки и наткнулся на младшего брата, который волочёт куда-то девчонку с зажатым ртом.

Картина, конечно, шедевральная.

Ульяна дёргается, мычит что-то в мою ладонь, пытается укусить.

— Марк, — говорю ровно. — Иди обратно в дом.

Но он не из тех, кто послушает такого, как я.

Брат глубоко затягивается, выпускает дым через нос и разглядывает Ульяну так, будто пытается собрать пазл из того, что видит: балахон на мне, её перепуганные глаза, мою руку на её лице. Я прекрасно понимаю, какую именно картинку он сейчас складывает.

— Это что за представление? — в его голосе появляется то, что я ненавижу больше всего на свете. Забота. Осторожная, выверенная, как у врача, который старается не спровоцировать приступ у пациента. — Филипп, что происходит?

— Ничего, что тебя касается.

Марк ставит бокал на широкую отмостку. Щелчком отправляет сигарету в темноту и делает шаг к нам. Потом ещё один. Медленно, осторожно, с поднятыми ладонями, будто подходит к бешеной собаке.

— Давай спокойно, — голос у него ровный, размеренный, каждое слово как по линейке отмерено. — Ты сейчас отпустишь девушку. Мы спокойно поговорим. Хорошо?

Ульяна снова дёргается в моих руках, мычит что-то яростное в мою ладонь, упирается ногами в землю.

— Филипп, — Марк делает ещё один шаг и теперь стоит опасно близко. — Отпусти её. Сейчас.

В его голосе уже нет бархата. Появилась сталь. Та самая отцовская сталь, которая передалась ему по наследству вместе с фамилией, только у Марка она другого сорта. Отец пользуется ею, чтобы ломать. Марк — чтобы защищать. Меня в данном случае. И от меня самого.

— Ты не понимаешь ситуацию, — цежу сквозь зубы.

— Я вижу ситуацию, — отрезает он. — Ночь. Девчонка. Зажатый рот. Ты в каком-то ёбаном балахоне. Что мне ещё нужно понимать?

Он протягивает руку к Ульяне. Осторожно, ладонью вверх, как протягивают руку напуганному ребёнку.

— Я тебя не обижу, — говорит ей. — Дай мне руку. Я тебя отведу в дом.

— Марк, нет, — голос у меня срывается, и я ненавижу этот звук, потому что в нём есть что-то настоящее. Что-то, что я обычно не выпускаю наружу. — Не в дом. Она туда не войдёт.

— Тогда, блять, отпусти её! — произносит брат жёстко. — И объясни мне, что за хуйня тут творится!

Тут же дёргается вперёд, хватает меня за запястье. Пальцы у него сильные, цепкие, он сдавливает мне сухожилия, пытаясь оторвать мою ладонь от её лица.

И тут Ульяна вгрызается в мою ладонь и одновременно бьёт локтем мне под рёбра. Я одёргиваю руку и на секунду ослабляю хватку на её талии. Марк перехватывает Ульяну и оттаскивает от меня. Она бьёт его по рукам, и он тут же отпускает.

Ульяна оборачивается. Рвано дыша, переводит бешеный взгляд с меня на Марка и обратно.

Я делаю шаг в её сторону.

Марк тут же вклинивается между нами, спиной ко мне, и поднимает обе руки перед собой.

— Всё хорошо, — говорит он Ульяне, и голос снова бархатный и мягкий. — Всё хорошо, ты в безопасности. Он тебя не тронет. Как тебя зовут?

Нет. Нет, нет, нет. Никаких имён, никаких знакомств, никаких «как тебя зовут» из уст моего брата, обращённых к ней.

— Марк! — рявкаю ему в спину. — Отойди от неё!

Но он не успевает даже обернуться, потому что Ульяна делает то, чего не ожидаем ни я, ни он. Срывается с места и бежит вдоль стены дома к задней двери. Марк дёргается следом, но я хватаю его за плечи и с силой толкаю к стене.

— Сука, не смей даже дышать в её сторону! — рявкаю, втрамбовывая кулак в бетон стены рядом с головой брата.

Его взгляд сатанеет. Жалость ко мне, к счастью, улетучивается.

Толкает меня в грудь и орёт:

— Ты ебанулся? Тебе таблетки больше не помогают? Что ты с ней делал?

— Ничего! Но сделаю, если будешь лезть! — рычу в ответ.

Эта угроза его тормозит.

— Филипп! Фил… — хватает меня за плечо. — Братец, ты чего? Не трогай девочку, слышишь? Нахера нам эти проблемы?

Отшатываюсь от Марка.

Сука… «Нам эти проблемы».

Бля…

— Я её не трогаю, а защищаю, — бормочу себе под нос.

— От кого? — он вновь подходит ближе. — От кого, Фил? Ты хоть понимаешь, на что всё это похоже?

Марк вглядывается в моё лицо, как всегда пытаясь понять, насколько всё плохо. Потому что я — проблема. И со мной может быть только плохо и никак иначе. Брат верит, что меня можно прочитать, что за моим лицом есть что-то, что имеет смысл расшифровывать. И прямо сейчас я вижу, как он перебирает варианты, пытается определить, насколько далеко всё зашло.

— Прежде чем лезть не в своё дело, нужно сначала меня спрашивать, стоит тебе вмешиваться или нет, — говорю отстранённо, вернув своему голосу привычные интонации. — Ты даже не знаешь, кто она.

— Давай, я слушаю. Кто она?

— Племянница Нинель.

Несколько секунд он переваривает эту информацию, и я почти слышу, как у него в голове щёлкают шестерёнки.

— Ульяна? — произносит медленно. — Та девочка, которую Нинель позвала сюда учиться?

— Да. И она чуть не влетела в дом через парадную дверь. Прямо посреди вечеринки. Прямо в ту компанию, которая сейчас сидит в гостиной.

Мне не нужно уточнять, какая именно компания. Я не видел гостей, не знаю, сколько их и кто конкретно приехал. Но знаю одно: там нет ни одного человека, которому можно показать восемнадцатилетнюю девчонку с такими данными. Она как десерт для них.

И Марк это знает не хуже меня.

Я вижу, как злость на его лице уступает место пониманию. Медленно, нехотя.

— Ты прав. Ей там нечего делать, — глухо отзывается брат.

Он достаёт из кармана пачку, закуривает новую сигарету. Затягивается медленно, глубоко и выдыхает дым в ночное небо.

— А ты? — спрашивает, не глядя на меня. — Ты её просто защищаешь, Филипп?

Вопрос, на который у меня нет ответа. Вернее, есть, но он Марку не понравится. Мне и самому не нравится. Я не знаю, как описать то, что происходит, когда я рядом с ней. У меня для этого нет подходящих слов.

Потому что это началось в коридоре тем поздним вечером. На одну секунду, на одну чёртову секунду мне показалось, что это Кристина. Что она вернулась, что всё, что случилось, было дурным сном, что отец не трогал её, что она не исчезла. Но Ульяна совсем не Кристина. Правда, что-то в ней есть другое, почему-то цепляющее. Что-то такое, от чего у меня внутри сработал какой-то сломанный механизм, и я не смог продолжать существовать как раньше.

— Она под моей защитой, — говорю вместо ответа.

Марк качает головой, затягивается снова.

— Филипп, держи себя в руках. У тебя диагнозы, с которыми нельзя…

— Мне не нужно напоминать про мои диагнозы, — перебиваю его.

— Видимо, нужно, — пытается продавить взглядом.

Я мог бы объяснить. Рассказать про посвящение, про ножницы, косу, Эвелину. Про поцелуй в машине, про её пощёчину, от которой у меня до сих пор горит щека.

Мог бы. Но не буду. Потому что всё это принадлежит мне и ей.

Ульяна — моя!

— Просто убедись, что никто из гостей не пересечётся с ней, — говорю, отступая. — Иначе я за себя не отвечаю.

Марк докуривает, давит окурок носком ботинка. В его глазах усталость. Тридцатилетняя, хроническая усталость старшего брата, который верит, что нашу семью можно починить.

— Ладно, — говорит он. — Но и ты держи себя в руках, Фил.

Ничего не отвечаю.

Он уходит. Скрывается за углом дома, и я слышу, как открывается и закрывается входная дверь.

Я стою один в темноте и разглядываю свою ладонь. Красный полумесяц, уже припухший, с чётким отпечатком зубов.

Провожу большим пальцем по следу её укуса и чувствую, как губы дрожат в улыбке.

Эта улыбка неправильная. От неё почему-то тесно в груди.