Твое любимое чудовище

Глава 16 Испытания не закончены

Уля

Он выбивает дверь ногой и оборачивается.

Я всё ещё вжимаюсь в стену. Не могу поверить, что Филипп сейчас подарит мне свободу.

Он хватает свою маску и тут же прячет лицо под этим уродливым пластиком. Протягивает мне руку.

— Пошли, — его голос из-под маски звучит глухо и устрашающе.

Хотя, казалось бы, напугать меня больше уже невозможно.

Качаю головой, не могу больше играть по его правилам.

— Ульяна, возьми мою руку, — чеканит Филипп. И добавляет чуть мягче: — Без меня ты не выйдешь.

И я сдаюсь. Робко берусь за его большую ладонь, и он переплетает наши пальцы.

Он тянет меня за собой, и я отлипаю от стены. Ноги ватные, колени подгибаются, и первый шаг получается кривой, неуверенный — я чуть не впечатываюсь в его спину. Филипп сжимает мою руку ещё крепче и идёт дальше.

В коридоре густая темнота. После тусклой лампы в кладовке глаза не успевают привыкнуть, и я не вижу вообще ничего — ни стен, ни потолка, ни пола под ногами. Только его руку чувствую. Сухую, тёплую, уверенную. Он знает, куда идти. А я нет.

И это бесит меня так, что хочется выть. Пять минут назад он вжимал меня в стену, а теперь ведёт за руку, как маленькую девочку. И я позволяю. Потому что альтернатива — стоять одной в кромешной темноте, в этом подвале, где за каждым углом кто-то в маске. Тело выбирает за меня. Тело выбирает его, и я себя за это ненавижу.

Где-то впереди крики, музыка, топот. Посвящение продолжается. Люди бегают, визжат, смеются — для них это весёлая ночь, приключение, история, которую они будут рассказывать за пивом через неделю. А я иду по тёмному коридору за человеком, который только что заставил меня его поцеловать. Дважды.

Господи… Я не хочу об этом думать.

На губах до сих пор его вкус. Я вытирала рот, но не помогло. Он там, въелся, впитался, и с каждым вдохом я чувствую его — мятный, тёплый, чужой. Первый поцелуй был ничем. Сухие губы, секунда, всё. Плата за выход, разменная монета. А второй…

Не думать!

Филипп резко останавливается, и я налетаю на его спину. Он выставляет руку, прижимает меня к стене, и я слышу шаги — кто-то бежит мимо, тяжело дыша, совсем рядом. Чьё-то хихиканье, шорох балахона, и всё стихает. Филипп ждёт ещё несколько секунд, потом снова тянет меня за собой.

Тут до меня доходит — он меня прячет! От остальных. От тех, кто в масках. Эта мысль такая дикая, что я не знаю, куда её деть. Он — то самое чудовище, которое заперло меня в кладовке — сейчас ведёт меня через темноту и прячет от других чудовищ. Как будто я его добыча и он не собирается ни с кем делиться.

Да это же просто ужас!

Впереди появляется свет. Тусклый, серый, но после этой темноты он кажется ослепительным. Я вижу кусок неба и фонарь, и с губ срывается то ли всхлип, то ли выдох, который я держала всё это время.

Я вырываю руку.

Потому что теперь могу. Теперь я вижу, куда идти. Теперь он мне не нужен.

Пытаюсь шагать уверенно и чёртовски быстро. Подальше отсюда. Подальше от него.

А он, чёрт возьми, идёт за мной.

— Я позвоню Игорю, и он за тобой приедет, — говорит мне в спину Филипп.

Резко останавливаюсь, разворачиваюсь, обхожу Сабурова по большой дуге и двигаюсь обратно к флигелю.

Но успеваю сделать всего несколько шагов, потому что Филипп ловит меня за плечи и разворачивает к себе. Стоит, возвышаясь надо мной огромной чёрной тучей. Маску он снял, и сейчас я отчётливо вижу его лицо. Горящие нездоровым блеском голубые глаза, раздувающиеся ноздри, сжатые в линию губы, чёртова тату под глазом.

— Куда ты собралась? — он шепчет, но этот шёпот звучит очень зловеще в ночной тишине кампуса.

— Женя! — выпаливаю я. — Моя подруга! Она всё ещё там.

— Она в порядке.

Что? Что он блин несёт? Кто там может быть в порядке? Старший курс, который это всё устроил? Нет, там полная клиника, вашу мать. Или их жертвы в порядке?

— Лучше отпусти меня, — цежу сквозь зубы. — Я возвращаюсь за подругой.

Но он не отпускает. Наоборот, сжимает мои плечи сильнее.

— Ты слышала музыку? — спрашивает вдруг. — Это вторая часть посвящения, каждый из первокурсников прошёл своё испытание. Теперь там все бухают, танцуют, кто-то трахается. Ты точно туда хочешь, Ульяна?

Нет, не хочу. Но я не оставлю Женю там.

— Мне плевать, что там происходит, — говорю, глядя ему в глаза. — Я иду за ней.

Скидываю его руки, разворачиваюсь и иду к флигелю. Ноги всё ещё ватные, колени подгибаются, но мне плевать. Женя там одна, среди этих людей, и я не знаю, что с ней сделали и какое «испытание» досталось ей.

Филипп догоняет в три шага. Не хватает, не останавливает — просто идёт рядом. Молча. Как тень, которую я не просила.

— Я не звала тебя, — бросаю, не оборачиваясь.

Он не отвечает.

Внутри флигеля темнота обрушивается разом, как стена. Я останавливаюсь на пороге, и тело реагирует раньше, чем голова — горло сжимается, сердце подскакивает к рёбрам. Замкнутое пространство. Темнота. Снова.

Его рука ложится мне на поясницу. Я дёргаюсь.

— Не трогай меня.

— Тогда ты будешь тыкаться в стены, — говорит он спокойно. — Тут три поворота и лестница вниз.

Ненавижу его за то, что он прав. Ненавижу себя за то, что не скидываю его руку. Она лежит у меня на пояснице, тёплая и уверенная, направляет — чуть левее, чуть правее, стой, ступенька. Я иду и ненавижу каждую секунду этого пути, каждое его прикосновение, каждый свой шаг, который подчиняется его руке.

Музыка нарастает. Сначала глухой бас через стены, потом всё отчётливее — какой-то трек с тяжёлым битом. И голоса. Много голосов. Смех, визг, чей-то пьяный вопль.

Филипп открывает дверь, и я щурюсь от света. Не яркого — фонарики, экраны телефонов — но после кромешной темноты всё это бьёт по глазам.

Людей тут — десятки. Всё перемешалось: старшекурсники в балахонах без масок, с красными от алкоголя лицами. Первокурсники, некоторые в чужих балахонах, нахлобучив маски набок. Дурачатся, фоткаются, кто-то снимает сторис. В углу целуются двое, не разберёшь кто. Ещё две тени чуть дальше, и они…

Резко отворачиваюсь, поняв, чем они там занимаются.

У стены на перевёрнутых ящиках — бутылки, пластиковые стаканы, кто-то разливает из канистры что-то мутное. Танцуют в центре зала, и пьяные тени скачут по стенам, как в каком-то безумном театре.

Я сбрасываю руку Филиппа с поясницы. Оглядываюсь, ищу Женю. Не вижу. Слишком много людей, слишком много движения.

И тут замечаю её. В дальнем углу, на каком-то старом продавленном диване сидит Женя, а рядом с ней… Роман Северцев. Развалился, закинул руку ей на плечо, в другой руке держит стакан. Женя смеётся, запрокинув голову, громко и неестественно. Она пьяная. Не подвыпившая — пьяная. Глаза блестят, щёки горят, и она вся обмякла, привалилась к Роме, будто без него не усидит.

Рома замечает меня первым. Вскидывает стакан, улыбается.

— О, Ульяна! — тянет он. — А мы тут за тебя переживали.

Делаю шаг вперёд, но Филипп хватает меня за запястье и не даёт сдвинуться.

— Как я и сказал, она в порядке. А тебе лучше уйти.

— Почему? — разворачиваюсь к нему. — Это же тоже часть посвящения. Почему я могу быть запертой, но не могу развлечься, а?

Я не хочу развлекаться, но не позволю ему собой манипулировать. Двух чёртовых поцелуев было вполне достаточно.

Вырываю руку, иду к Жене. Сажусь с ней рядом.

Она утыкается мне в плечо носом, бормочет нечленораздельно:

— Я такая пьяная, Уль… Мне так плохо… И так хорошо…

Мне кажется, она сейчас отключится. И я понятия не имею, как поведу её до общежития.

— Хочешь уйти, Жень?

— У-у. Это же посвящение.

Мне кто-то всучивает пластиковый стаканчик. Беру его машинально.

Филипп стоит у стены, смотрит на меня безотрывно. Как хозяин на вещь. И в его взгляде красноречивый приказ «не пить».

Но пошёл ты к чёрту, Филипп!

Рома пересаживается ближе ко мне, наклоняется, его губы почти касаются моего уха.

— Расслабься, Ульяна. Худшее позади, — шепчет он, кивая на стакан в моей руке. — Выпей. Отключи мозги.

Я смотрю на мутную жидкость. Потом на Женю, которая обмякла у меня на плече и бормочет что-то про звёзды на потолке. Потом на Рому, который улыбается так, будто он тут самый добрый человек на свете.

На Сабурова не смотрю.

Делаю глоток. Горло обжигает, глаза слезятся. Какая-то сладкая дрянь с водкой. Крепкая.

— Что у неё было? — спрашиваю Рому. — Какое испытание?

— Ерунда. Погуляла по лабиринту в темноте, попугали немного. Она молодец, не визжала почти.

Он говорит это так легко, так буднично, будто речь идёт об аттракционе в парке. Будто всё это — нормально. Будто запирать людей в кладовках и пугать в темноте — просто традиция, просто шутка, просто так тут принято.

Меня мутит. Не от алкоголя.

— Жень, — трогаю подругу за плечо. — Жень, мы уходим.

— М-м-м, — она мотает головой, не открывая глаз. — Пять минут…

Рома откидывается на спинку дивана и смотрит на меня с ленивым интересом.

— Куда ты её потащишь? Она на ногах не стоит. Пусть посидит, протрезвеет. Я присмотрю.

Вот именно этого я и боюсь. Его присмотра.

Допиваю стакан одним длинным глотком. Внутри разливается тепло, и мне хочется думать, что это храбрость, а не глупость.

— Женя, — говорю твёрдо. — Мы. Уходим.

— Она не хочет, — Рома разводит руками. — Ты же слышала.

Я чувствую взгляд Филиппа. Он всё ещё там, у стены. Не подходит, не вмешивается. Просто стоит и смотрит. Ждёт, что я сделаю. Как будто это тоже часть его эксперимента.

— Жень, — я беру её лицо в ладони и разворачиваю к себе. Её глаза мутные, расфокусированные, но она меня видит. — Ты мне доверяешь?

— Уль… — она моргает. — Ты чего такая серьёзная…

— Ты мне доверяешь?

— Ну да.

— Тогда встаём.

Я закидываю её руку себе на плечо и поднимаю с дивана. Женя виснет на мне, и мои ватные ноги чуть не подкашиваются. Рома наблюдает за этим с кривой усмешкой, но не останавливает. Ему, кажется, всё равно. Развлечение закончилось — найдёт другое.

Мы ковыляем через зал. Женя бормочет мне в ухо какую-то ерунду, цепляется за меня, спотыкается. Я держу её и думаю только об одном — выход. Где выход.

Нас встречает тёмный коридор. Опять.

Я останавливаюсь на пороге. Темнота смотрит на меня, и я чувствую, как сжимается горло.

— Прямо, потом направо, потом лестница вверх, — раздаётся за спиной голос Филиппа. Близко. Слишком близко. — Я посвечу.

Экран его телефона вспыхивает, выхватывая из темноты узкий коридор с облупленными стенами. Я не благодарю. Просто иду.

Правда, через полшага моя ноша становится значительно легче. А потом рука Жени соскальзывает с моего плеча, и она вся полностью оказывается на руках Филиппа.

— Лучше ты свети, — всучивает мне свой телефон. И дёргает вперёд подбородком. — Ну, мы идём или как?

Мы. От этого «мы» мне ещё хуже. Никаких «мы» нет, даже в этой чёртовой миссии по транспортировке Жени до кровати.

Сжимаю зубы, иду вперёд. Филипп двигается за мной, Женя что-то бормочет во сне.

Наконец выходим на улицу. Я не знаю, как погасить фонарик на его телефоне, да и не хочу спрашивать. Направляю луч на асфальт.

Наши телефоны остались где-то в мешке, мой рюкзак брошен где-то на полу. Но сейчас я совершенно точно не готова вернуться туда снова.

У общаги Женя вдруг приходит в себя. Начинает беспокойно ёрзать. А когда видит, что Филипп её несёт, пытается вырваться. Он сразу ставит её на ноги.

— Ульян, там такое было, — шепчет она, обнимая меня.

Мы медленно бредём дальше, заходим в общежитие. Женя сбивчиво рассказывает про то, как бегала в темноте. Как её касались невидимые пальцы. Как кто-то кричал возле её лица, а когда она протягивала руку, то касалась лишь пустоты.

— Моя комната, — говорит она шёпотом, притормозив у двери с табличкой «восемь». — Хочешь на одной кровати поспим?

Хочу. Хочу оставить Филиппа там, одного на улице. И больше никогда его не видеть. Вот только он войдёт скорее всего. Я почему-то уверена на двести процентов, что для меня на сегодня испытания не закончены.

— Нет. Я домой, — мотаю головой. — Увидимся в понедельник.

— Да, — она растерянно убирает волосы за ухо. Окликает меня, когда я уже иду на выход: — А что было у тебя? Какое посвящение?

— Кладовка. Четыре стены.

— Жуть, — морщится Женя.

Махнув ей на прощание, выхожу на улицу.

Филипп стоит на крыльце. Маски на нём больше нет, но и в этом балахоне он выглядит жутко.

— Твой телефон, — протягиваю ему смартфон, который случайно упёрла с собой.

Он забирает, выключает фонарик.

— Игорь скоро подъедет, — небрежно бросает Филипп.

Я не смотрю на него, вперивая взгляд в почти пустую парковку. А вот он смотрит на меня. Я чувствую этот взгляд, как физическое давление. Он сжирает меня заживо.

— Что тебе от меня нужно? — не выдерживаю я.

— Я пока не решил.

Голос у него спокойный. Будничный. Как будто речь идёт о выборе блюда в ресторане, а не о живом человеке.

Внезапно на парковку заворачивает чёрная машина. Слава богу! Игорь!

Машина останавливается. Филипп открывает заднюю дверь и жестом предлагает мне сесть. Я забираюсь внутрь, вжимаюсь в угол, к самому окну. Он садится рядом. Дверь захлопывается.

Филипп нажимает кнопку, и между нами и водителем поднимается перегородка. Тёмное стекло отрезает Игоря, свет приборной панели, весь нормальный мир — и мы остаёмся вдвоём. Снова.

Машина трогается.

Филипп сидит неподвижно. Не смотрит на меня, не говорит. Но напряжение буквально пульсирует в воздухе. Я даже пошевелиться боюсь. Словно сейчас просто моргну и Филипп сделает свой следующий ход. И я понятия не имею, что это будет.

Ничего не происходит, машина едет вперёд.

Я начинаю немного расслабляться, потом считаю фонари за окном. Один. Два. Три. Перекрёсток. Поворот. Ещё фонарь. Через пару минут появится силуэт знакомого особняка…

Он двигается. Резко, одним рывком, будто всё это время сдерживал пружину, и она наконец лопнула. Его рука сжимает мой подбородок, задирает голову, и его рот впивается в мой — жёстко, жадно, без предупреждения. У меня перехватывает дыхание от шока. От его напора, от языка, от того, как его пальцы вдавливаются мне в скулы.

Пощёчина получается звонкой. Ладонь горит. Его голова дёргается вбок, и на секунду мне кажется, что он остановится.

Не останавливается. Перехватывает мою руку, прижимает к сиденью и снова целует — грубо, зло, как наказание. Рычит мне в губы:

— Вот в этом разница. Когда я сам — вкус не тот. Хочу, чтобы ты сама целовала.

— Не дождёшься! — выплёвываю ему в лицо.

Машина резко останавливается. Я отталкиваю его обеими руками, нашариваю ручку двери и вылетаю наружу.

Воздух. Двор. Дом Сабуровых.

И только через несколько секунд до меня доходит. Дом не спит. Окна горят. Во дворе машины — много, штук пять. Из-за двери доносятся голоса.

Гости… Я забыла про них. И напрочь забыла про план — пробираться в комнату через заднюю дверь.

Я уже тянусь к дверной ручке, когда Филипп хватает меня за талию и оттаскивает с крыльца. Его ладонь зажимает мне рот прежде, чем я успеваю крикнуть.

— Тихо, — шипит в ухо. — Тихо. Не дёргайся.

Он ведёт меня вокруг дома, прижимая к себе спиной, и я упираюсь, но его руки как тиски. Мы огибаем угол, и из темноты вдруг раздаётся мужской голос. Незнакомый. Ленивый и какой-то насмешливый тон.

— О, привет, младший брат…