Твое любимое чудовище

Глава 34 Мое любимое чудовище

Фил

Сижу на подоконнике, высунув ноги в окно. Сигарета тлеет между пальцами. Руки подрагивают.

Дождь хлещет в лицо, ледяные капли ползут по груди.

Накидываю капюшон толстовки на голову, но она остаётся расстёгнутая. Пальцы не слушаются, не смогу застегнуть молнию…

С трудом доношу сигарету до губ, затягиваюсь. Сигарета мокнет от дождя, выбрасываю её.

Разглядываю вспоротую ладонь, потом костяшки пальцев. Кровь на них запеклась в толстую корку.

Его кровь. Или моя.

Последнее, что помню, — это ублюдка отца, которого мечтал задушить, прикончить, разорвать на куски.

И я помню её лицо. Огромные глаза, наполненные страхом, отчаянием даже.

Но я не помню, как сюда попал.

Должен был проснуться на полу гостиной, а проснулся в своей постели. Ульяна спала рядом. Она и сейчас там, прямо за моей спиной, на моих чёрных простынях.

Я не стал её будить.

Её вообще не должно здесь быть.

Меня скоро заберут… А ей надо бежать.

— Фил… — её слабый шёпот за спиной.

Или мне просто кажется.

Шум дождя путает мысли.

— Филипп…

Прикосновение к плечам. Нежное, невесомое.

— Ты весь промок… Пожалуйста, давай закроем окно.

Сижу, не двигаюсь, смотрю в одну точку перед собой.

Тело ватное, чужое. Но это мелочи вообще-то. Просто эффект после укола, который скоро пройдёт.

А вот разум — хуже. Как будто кто-то выгреб из черепной коробки всё содержимое и набил её мокрой ватой. Эмоции, мысли, страхи — всё это где-то есть, я знаю, что оно существует. Но не могу дотянуться. Не чувствую ничего, кроме тупой гулкой пустоты.

— Филипп, пожалуйста.

Она обнимает меня сзади. И теперь я остро ощущаю не свою дрожь, а её.

Хотя бы что-то ощущаю.

Позволяю Уле стащить себя с подоконника, и мы оба валимся на пол. Она забирается на меня, обхватывает ладонями моё лицо. Заглядывает в глаза. Ищет меня там, внутри, за ватной пустотой.

И я откликаюсь.

Не сразу. Не целиком. Но что-то в самой глубине вздрагивает и тянется к ней.

— Ты ледяной, — шепчет Уля. Её пальцы забираются под мокрый капюшон, зарываются в волосы. — Пойдём в кровать. Встать можешь?

Могу. Наверное. Не уверен.

Она помогает мне подняться. Доводит до кровати, усаживает на край. Стягивает с меня толстовку — осторожно, рукав за рукавом, как с больного. Я и есть больной.

Мокрая ткань шлёпается на пол. Уля опускается на колени, стаскивает носки. Потом берётся за джинсы. Пальцы у неё тёплые, и там, где они касаются кожи на животе, пустота ненадолго отступает.

Джинсы ползут вниз. Я остаюсь в одних боксёрах, мокрый, в мурашках, и мне должно быть холодно, но я не чувствую температуру. Только её руки. Только их.

Уля откидывает одеяло, укладывает меня, забирается следом. Прижимается всем телом — грудью к моей спине, лбом к моему затылку. Настоящая, тёплая, живая. Натягивает одеяло на нас обоих и обнимает, просунув руку мне под мышку, положив ладонь на грудь. Туда, где сердце.

Лежим.

Дождь за незакрытым окном шумит, ветер треплет штору.

Её дыхание щекочет шею. Пальцы медленно гладят грудь — вверх, вниз, по рёбрам, по ключице. Не гладят даже — просто трогают. Будто Уля убеждается, что я здесь. Что я настоящий. Что я живой.

Перехватываю её руку. Подношу к губам. Целую ладонь.

— Филипп, я так испугалась за тебя, — сдавленно шепчет она. — Такое не должно повторяться. Никогда. Это… безумие. Это всё просто ужасно.

Её потряхивает мелкой дрожью.

Разворачиваюсь к ней лицом.

— Шшш… Не надо.

Не хочу её слёз. Мне больно от них. Больно совершенно новой ни на что не похожей болью.

Касаюсь её щеки. Она поворачивает голову и целует мою ладонь.

Её губы находят мои. Я отвечаю на поцелуй. Медленно, потому что быстрее не могу. Каждое движение даётся с усилием, будто двигаюсь под водой.

Но мне нужно это. Нужно касаться её. Нужно чувствовать, что хоть что-то в этом мире — моё. По-настоящему моё.

Стягиваю с неё мятое платье через голову. Она помогает, приподнимается, и на секунду я чувствую, как её сердце колотится под моей ладонью — часто и испуганно.

— Больно? — спрашивает она, касаясь раны на моей руке.

— Нет… Больнее внутри.

Уля выдыхает мне в шею и притягивает ближе. Ногой обвивает моё бедро, и мы вжимаемся друг в друга так плотно, что непонятно, где заканчиваюсь я и начинается она.

Вхожу в неё медленно. Не трахаю — вплавляюсь. Она обхватывает меня руками, прячет лицо у меня на груди. И мы двигаемся вместе — тихо, в одном ритме, под шум дождя и собственное дыхание. Не за удовольствием. За теплом. За ощущением, что ты не один. Что кто-то держит тебя, пока мир рушится.

В этот раз мой мир рушится окончательно.

В этот раз я впервые хочу его удержать.

Кончаем одновременно. Это просто волна, которая поднимается и мягко опускает обратно. Уля вздрагивает в моих руках, я вздрагиваю в её. И мы замираем, не размыкаясь, не отодвигаясь. Дышим друг другом.

Лежим.

Вата в голове начинает рассеиваться. По краям, по кусочкам, как туман на рассвете. Мысли возвращаются — рваные, бессвязные, болезненные.

— Как я сюда попал? — спрашиваю хрипло.

— Тебя нёс Марк. Он приехал ночью, я не знаю, откуда. Нинель, наверное, позвонила.

Марк. Значит, Марк.

— Марк отказался со мной разговаривать. Тогда я спросила Нинель, кто такой Леонид, — Уля говорит тихо, не поднимая головы с моей груди. — Она не ответила. Кто это?

Молчу. Глажу её волосы. Считаю удары её сердца, которые чувствую рёбрами.

— Кто такой Леонид, Фил?

— Психиатр.

Слово падает в тишину и остаётся лежать между нами.

— Куда он должен тебя забрать?

Не отвечаю. И она не переспрашивает. Потому что и так понятно куда.

Лежим. Время течёт. Дождь за окном стихает, небо за шторой медленно сереет. Рассвет подбирается к нам, заползает в комнату, ложится тусклыми полосами на пол, на скомканную одежду, на наши переплетённые тела.

— Давай убежим, — вдруг шепчет она. — Вместе. Просто возьмём и уедем. Убежим.

Я молчу.

Ей нельзя убегать со мной. Я — опасен.

— Филипп, — она пытается поймать мой взгляд. — Ну что тебя здесь держит? Академия? Да чёрт с ней! Давай убежим!

Качаю головой.

— Разве ты не видела вчера, какое я чудовище? — почти беззвучно шевелятся мои губы.

Но она слышит. Дотрагивается ладонью до моей щеки, заглядывает в глаза.

— Ты не чудовище…

— Я знаю кто я такой. Самое настоящее чудовище.

Она импульсивно целует меня, потом шепчет мне в губы:

— Хорошо… Но ты моё чудовище. Моё любимое чудовище.

Любимое…

Сглатываю. Хочу ответить. Хочу сказать, что тоже её люблю.

Но мы оба вздрагиваем от стука в дверь.