Твое любимое чудовище

Глава 15 Ночь посвящения. Часть 3

Фил

Я не двигаюсь. Двигаться тут особо некуда — кладовка крошечная, метр на два от силы, с обеих сторон старые деревянные стеллажи до потолка, заставленные какой-то дрянью: банки с краской, тряпки, свёрнутые рулоны бумаги, вёдра. Между стеллажами узкий проход, в котором два человека помещаются только если стоят друг напротив друга. Под потолком тусклая лампа, и она гудит — монотонно, нудно, этот звук забирается под кожу.

Ульяна вжалась в дальнюю стенку и скребёт пальцами по кирпичу — бессмысленно, будто ищет дверь за своей спиной, которой нет. Дыхание загнанное, мелкое, а коса растрёпана так, что прядки прилипли к мокрому лицу. Между нами полметра. Полметра, стеллажи по бокам и одна дверь за моей спиной.

— Дыши, — говорю я. Не потому что переживаю. Просто если она сейчас грохнется в обморок — будет скучно.

— Пошёл к чёрту, — выдыхает она сквозь зубы, и голос ломается на последнем слоге.

Я бросаю маску на полку стеллажа и замечаю ножницы. Они лежат между банкой с засохшей краской и стопкой тряпок. Портняжные, огромные, те самые.

Мм, сука, и как они тут оказались?

Взяв их в руку, щёлкаю лезвиями. В этой тесноте звук получается резкий, неприятный, он отскакивает от стен и стеллажей. Ульяна вздрагивает.

— Знаешь, зачем они здесь?

Она молчит.

— Эвелина хотела дать тебе выбор. Сидишь тут, пока не задохнёшься от страха, или отрезаешь себе косу — и тебя выпускают. Гуманно, правда?

На её лице появляется омерзение. Наконец начинает понимать, какого сорта люди её окружают?

— Я забрал их у неё, — продолжаю, делая полшага вперёд. — Пообещал вспороть ей брюхо, если не отдаст. Так что ты мне должна, Ульяна.

— Я тебе ничего не должна, — шепчет она.

Но в голосе уже не только дрожь. Что-то твёрдое проступает сквозь страх.

Я кладу ножницы обратно на стеллаж и отодвигаю подальше, за банки.

Упираюсь рукой в стену рядом с её головой. Но наши тела пока не соприкасаются.

— Расскажи мне про свой страх, Ульяна.

— Что?.. — морщится она.

— Замкнутое пространство. Когда это началось?

Она смотрит на меня так, будто я спросил что-то непристойное. Будто этот вопрос хуже любой угрозы.

— Ты серьёзно? Ты запер меня в кладовке и хочешь поговорить?

— А что тебе ещё остаётся?

Она судорожно сглатывает и оглядывается — стеллажи, лампа, стеллажи, заветная дверь хоть и близко, но далеко. Дыхание опять частит, пальцы снова скребут по стене.

— Что ты чувствуешь прямо сейчас? — продавливаю её, глядя в глаза.

— Зачем тебе?

— Интересно.

Она коротко и зло смеётся, почти без звука.

— Тебе интересно. Ты запер меня в коробке и тебе интересно.

— Ты трясёшься, но огрызаешься. Я такого раньше не видел.

— Рада, что развлекаю.

— Развлекаешь, — соглашаюсь я.

Она зажмуривается и прижимает ладони к лицу. Я вижу, как дрожат её пальцы, как плечи ходят ходуном. Я знаю, как выглядит паническая атака — видел чужие, наблюдал, запоминал. Она на грани. Ещё немного, и она перестанет соображать, начнёт задыхаться по-настоящему, и тогда я либо открываю дверь, либо она теряет сознание. Ни то, ни другое меня не устраивает. Мне не нужна сломанная девочка на полу. Мне нужна та, которая огрызается.

— Я помогу тебе справиться со страхом, — говорю тихо, убаюкивающе. — Хочешь?

Она отрывает ладони от лица и смотрит на меня с лютой ненавистью.

— Хочу, — хрипло выдыхает. — Я хочу, чтобы ты открыл чёртову дверь. Просто открой её. Или дай мне чёртовы ножницы, и я отрежу косу.

Цокаю языком.

— Нет, это не борьба. Это капитуляция. Ты меня разочаровываешь.

— Ой, прости, я не хотела, — цедит она.

Её качает из страха в ненависть, из ненависти в глупое смирение.

— Переключись на ненависть, — даю ей совет. — Ненавидь меня. Сильно. Чертовски сильно. Пусть эта ненависть тебя поглотит. Всю без остатка.

— Да куда уж больше-то? Куда больше! — выкрикивает, толкая меня в грудь.

Но это было слабо. Неинтересно.

Вжимаюсь в неё вплотную. Обхватываю ладонями лицо. Коленом упираюсь между ног. Наши лица в жалком сантиметре друг от друга.

— Нет… нет, — её губы дрожат.

Снова страх, а мне нужна другая эмоция.

— Шшш… — успокаивающе глажу её лицо большими пальцами. Потом провожу по нижней губе. — Я знаю, ты меня ненавидишь.

Её губы распахиваются на очередном рваном вдохе, и я надавливаю, оттягиваю пухлую губу вниз.

— Мне нравится, как ты ненавидишь. Как твои глаза горят. Как ты кусаешь губы, чтобы не застонать… Прошу. Ненавидь меня громче…

Едва касаюсь её губ своими, мой палец всё ещё между нами, открывает ей рот. Ульяна резко дёргается, в глазах вспыхивает пламя.

Она с силой толкает меня и тут же делает шаг вперёд.

Её ненависть — теперь это реальность.

Она сильнее любого страха. Пока она меня ненавидит — она дышит, она здесь, она не падает. Я это знал. Знал, что сработает. Но…

— Ты чудовище, — говорит она с яростью. — Самое настоящее чудовище. И я тебя не боюсь, понял?

Усмехаюсь.

Мы застываем надолго глаза в глаза. Жру её эмоции. Которые желал и не желал.

— Ты выйдешь отсюда, — говорю наконец.

Она яростно раздувает ноздри, ждёт подвоха. Он есть.

— Когда поцелуешь меня. Сама.

Она вновь отступает к стене, а потом начинает смеяться. Надломленно и с привкусом истерики.

— Ты больной. Ты конченый больной ублюдок.

— Так и есть. Но дверь открыть могу только я.

Она перестаёт смеяться и облизывает сухие губы. Оглядывается — стеллажи, банки, тряпки, стена. Я вижу, как внутри неё сцепились две вещи — страх, который тянет на пол, и ненависть, которая держит на ногах.

— Почему поцелуй? — спрашивает она тихо.

Потому что это единственное, что я не могу забрать. Поцеловать могу, но это будет совсем не то. Мне нужно, чтобы она сама.

— Считай это платой за ножницы, — говорю я вслух.

Она долго молчит и рвано дышит. Я буквально вижу, как за её глазами скачут мысли. Поцелуй или кладовка. Я или стены.

Она выбирает.

Делает шаг — и она уже вплотную. Я чувствую её дыхание на своей шее, потом на губах, когда Ульяна задирает голову и встаёт на цыпочки. Берёт меня за ворот балахона и сжимает ткань в кулаке.

И целует. Коротко, жёстко, сухими губами, не закрывая глаз. Проходит секунда. Может две.

Отскакивает и вытирает рот тыльной стороной ладони. Демонстративно, будто хочет стереть не только мои губы, но и меня из своей памяти.

А я стою и чувствую, как горит в груди. Одна сраная секунда — а внутри что-то сдвинулось. Я не должен ничего чувствовать. Это не входило в план.

— Открывай, — говорит она глухо.

Качаю головой.

— Нет. Попробуй ещё раз. Я просил поцелуй.

— А это что было? — взвивается она.

— Это была плохая актёрская игра.

— Я не играла.

— А ты сыграй. Сыграй желание, страсть.

— Я не смогу, — сжимает виски руками. — Не с тобой.

Это тоже ранит, блять! Раздирает грудную клетку.

— Тогда мы остаёмся тут.

Она отворачивается от меня, утыкается лбом в стену. Я гашу в себе странный порыв коснуться её плеча.

Ульяна резко разворачивается.

— Ладно, — бросает коротко и виснет на моей шее.

Впивается в мой рот, ныряет в него языком. И теперь её так много на мне. Водоворот ощущений. Подхватываю под бёдра, приподнимаю. Ульяна выдыхает, и этот звук так похож на стон. Вибрация этого стона проходит по моему языку, отключая нахрен все тормоза.

Припечатываю её к стене, кусаю за нижнюю губу, втягиваю в рот.

Её глаза закрыты, и я свои закрываю, теряя контроль над происходящим.

Она чертовски вкусная. Такая вкусная, что я ещё долго не смогу забыть. И, определённо, желая повторить.

Её напор внезапно сходит на нет. Она отворачивает лицо, и я утыкаюсь губами в её скулу. Глаза не могу открыть. И дышать нормально не могу.

— Всё, Филипп, — шепчет Ульяна. — Открывай дверь.

Внутри меня борьба.

Я могу взять намного больше. Намного…

Молча отпускаю её, разворачиваюсь и выбиваю ногой дверь.