Ужасный

Сцена 22 ХОРОШЕНЬКАЯ МАЛЕНЬКАЯ ПРЕДАТЕЛЬНИЦА

Север

M

ой мотоцикл все еще был припрятан в переулке, в котором я его оставил. Поездка была нелегкой, но я добрался до своего парковочного места за магазином и направился внутрь. Задняя дверь с грохотом врезается в стену, когда я распахиваю ее и начинаю давить на кнопку вызова лифта. Это происходит быстро благодаря дополнительной работе, которую я проделал, но сегодня, похоже, это занимает оскорбительно много времени. Я нажимаю на кнопку снова и снова, пока хорошо смазанные двери не разъезжаются передо мной, и я вхожу внутрь. После того, как мучительно медленный подъем заканчивается, двери открываются. Я хватаю свою бритву, трость и пистолет, лежащие в маленьком холле перед квартирой. Зная своего двоюродного брата, Рейз, вероятно, вернул их в качестве извинения и просьбы о прощении. Посмотрим, черт возьми.

Как только оказываюсь внутри, я хромаю так быстро, как только могу, к своей системе безопасности. Затемненный седан — самый большой вопросительный знак. Клаудио использует оружие, чтобы решить свои проблемы, но оставляет Винни делать большую часть грязной работы. Мой дядя лично не добивался успеха уже много лет. Кроме того, всякий раз, когда Клаудио заказывает «автомобильные аварии», он всегда настаивает на том, чтобы киллер использовал дорогую машину для отправки сообщения. Я никогда не видел, чтобы Лучиано или Винчелли совершали наезды. Это слишком грязно, и вероятность непреднамеренных жертв высока. Конечно, Клаудио наплевать на риск, но труднее убедить копов не обращать внимания, когда под перекрестный огонь попадают невинные люди вроде Тони.

Тони...

Так вот кем он был? Непреднамеренной жертвой? Джио думает, что целью были они, но я не так уверен. Вчера вечером за ужином Клаудио намекнул, что ему придется усилить свои угрозы, но убийство двух пожилых пекарей — это не эскалация. Это война.

Норт-Энд — это мой район. Это место, где я вырос, и если Клаудио думает, что может бросить гранату в мой дом и я побегу, то он, черт возьми, не в своем уме.

Но что, если целью был я? А что, если это был вовсе не Клаудио?

Я не могу выкинуть из головы безумное выражение лица судьи с тех пор, как вышел из пекарни. Как будто кто-то наложил фильтр на каждую мысль. Он сказал, что у него есть люди, которые могут решить его «проблему». Он сделал свой ход, и Тони умер из-за этого? Из-за меня?

Здесь слишком много чертовых вопросов, но я надеюсь, что отснятый материал ответит хотя бы на один.

Мое сердцебиение учащается, когда моя система загружается, и каналы безопасности выводятся на стену экранов. Я нахожу камеры, которые показывают фасад и заднюю часть пекарни, а также прилегающие улицы. У меня скручивает живот при виде разбитой витрины пекарни. Улица устрашающе пуста, но я слышу приближающиеся сирены, так что это ненадолго.

Если бы Тони уже не умер, я бы пришел в ярость от того, как долго они тянут. Я не сомневаюсь, что если за этим действительно стоит Клаудио, то он имеет какое-то отношение к их задержке с помощью. И если он заказал убийство Тони, я собираюсь это выяснить.

Я прокручиваю запись назад во времени, пока не вижу машину стрелка.

В ней нет ничего особенного, кроме того факта, что у нее сильно тонированные стекла, и они настолько темные, что невозможно разглядеть водителя внутри. Мне придется улучшить отснятый материал, но пока я хочу ответить на другой вопрос.

Если это было из-за меня, то как, черт возьми, кто-то вообще узнал, что я был в пекарне? Я спрятал свой мотоцикл подальше и не помню, чтобы за мной следили. Конечно, я страдал от потери крови, но мне хотелось бы думать, что я заметил бы, что кто-то следует за мной.

Я прокручиваю отснятый материал назад, к прошлому вечеру, примерно в то время, когда, по-моему, я пришел в пекарню «Милая Тэлли». После просмотра видео задним ходом на десятикратной скорости в течение нескольких минут мне навстречу проносится черная машина, и я быстро замедляю видео. Я наклоняюсь вперед, чтобы прищуриться и посмотреть на экран, пока он проезжает вверх-вниз по Флит-стрит и дороге позади. Это кажется бесцельным — слоняться по дороге в поздний час, но никто просто так не разъезжает по этому району так поздно вечером в воскресенье, рассказывая мне все, что мне нужно знать. Они что-то ищут.

— Черт! — я хлопаю рукой по столу, прежде чем успеваю себя остановить. Моя ладонь пульсирует, но я не обращаю на это внимания, чтобы посмотреть, есть ли что-нибудь различимое в машине на каких-либо кадрах. Однако, как я ни стараюсь, я не могу разглядеть номерной знак или какую-либо отличительную черту. Я хочу вернуться к Тэлли как можно быстрее, а улучшение видео займет драгоценное время, которого у меня нет. Итак, вместо того, чтобы изучать транспортное средство, которое кто-то намеренно сделал невозможным для отслеживания, я начинаю искать себя. Если машина заметит меня и последует за мной до пекарни, я буду знать, что они охотились именно за мной.

Как по команде, я вкатываюсь на экран, покачиваясь на своем мотоцикле. Черт возьми, я шатаюсь. Это чудо, что я вообще добрался до Норт-Энда.

Добравшись до пекарни, я завожу мотоцикл в небольшой переулок между зданиями дальше по улице, затем спотыкаюсь о тротуар. Даже при ускоренной перемотке вперед мне требуется мучительно много времени, чтобы приблизиться к входной двери. Поблизости нет движущейся машины, поэтому я перематываю назад, чтобы посмотреть, не начал ли кто-нибудь преследовать меня, прежде чем подойти к пекарне.

Я снова нахожу его бродящим по улицам, но отвлекаюсь, когда он проезжает мимо женщины, спешащей по тротуару на улице за магазином «Милой Тэлли».

— Что за...

На ней низкие черные каблуки и длинный черный пуховик, но ее торопливая походка привлекает мое внимание. Ее голова опущена и поднимается только для того, чтобы украдкой взглянуть, как будто она боится, что за ней следят.

Я замедляю видео и внимательно смотрю. На каждом хорошо освещенном углу она прячется в тень, пряча голову подальше от света. Подальше от камер. Чем дольше я смотрю, тем сильнее неприятное чувство скручивается у меня в животе.

Когда она поднимает взгляд под нужным углом, в свете фонаря виднеется то же лицо, которое я видел ранее ночью, но не смог рассмотреть, потому что она прятала от меня голову. Структура лица другая, как будто на ней что-то надето, чтобы скрыть ее черты, но при ярком свете, падающем на нее, я точно знаю, кто это.

Дыхание в моих легких застывает.

Тэлли.

— Что ты задумала, vipera? — бормочу я.

Я пытаюсь вспомнить любую деталь, которую видел прошлой ночью, которая могла бы намекнуть на то, где она была до моего прихода или почему она отсутствовала так поздно и спешила домой. Моя память туманна, но из того, что я помню, она уже была в пижаме, с волосами, заплетенными в корону на голове.

Она добирается до входа в резиденцию, где наконец замедляет шаг, поднимает голову и откидывает капюшон.

Вот тут-то она и облажалась. На ней белая шляпка. Такую бы надела горничная викторианской эпохи. Такую моя мать предпочитает для прислуги. Как горничная, которая работала вчера вечером на воскресном ужине у Винчелли.

Та, у которой тряслись кулаки, когда моя мать командовала ею, как плохим домашним животным. Та, которая отступала каждый раз, когда я с ней разговаривал. Тот, кто предвидел мои потребности до того, как я их осознал.

Какого черта Тэлли была у моего дяди прошлой ночью? И какого черта она ничего не сказала, когда я пришел к ней позже?

Мой дядя выгнал Тэлли из столовой, так что я не знаю, как бы она отреагировала, если бы увидела, как меня пырнули ножом. Хотя я думал, что она была расстроена, когда мои кузены схватили меня. Но потом, когда ее nonni попросили зашить меня, она заколебалась. Так эмоции за ужином были всего лишь игрой? Зачем ей привлекать к себе внимание своим выступлением?

На мониторах Тэлли входит в заднюю дверь пекарни. Вскоре после этого приезжаю я на своем мотоцикле, и мне требуется целая вечность, чтобы добраться до главного входа. У нее было достаточно времени, чтобы переодеться и приготовиться ко сну. Тем временем черная машина разъезжает взад и вперед по улицам, все еще выискивая то, что они искали. По счастливой случайности, седан выезжает на улицу как раз в тот момент, когда nonni Тэлли заносит меня внутрь.

— Дерьмо.

Как только я оказываюсь внутри, машина набирает скорость и выезжает из Норт-Энда.

Они выслеживали меня, и я привел ублюдков прямо к Аморетти.

Это моя вина. Тони мертв из-за меня.

Боль, ярость и замешательство разрывают мою грудь, и я обмякаю от пустоты. Потребность в ответах выходит на передний план в моем сознании. Следующие несколько минут я трачу на то, чтобы просмотреть ленту с десятикратной скоростью, насколько это возможно, до того, как система загрузит ее на облачный портал. Всякий раз, когда я вижу, как Тэлли выходит из пекарни, я замедляю шаг и слежу за ней с каждой камеры, которая есть у меня по соседству.

Первое, что я замечаю, — это Тэлли, периодически прогуливающуюся по Флит-стрит с рекламными листовками для пекарни. Она оставляет их в разных магазинах каждый раунд, но всегда заглядывает в магазин Лучиано, никогда не забывая вручить флаер лично Рейзу. Мое сердце сжимается. Что-то глубоко внутри меня почти желает, чтобы это было из-за того, что она сначала заинтересовалась моим кузеном, но у меня есть смутное подозрение, что ее мотивы намного хуже.

Чем больше я вижу, тем больше подтверждаются мои подозрения. Она будет ждать, пока Рейз придет за листовкой, и даже принесет ему образцы десертов, но в другие дни она из кожи вон лезет, чтобы пройти мимо магазина, казалось бы, без всякой причины. Несмотря ни на что, она хмурится каждый раз, проходя мимо. Меня нервирует, сколько раз она ждала на другой стороне улицы, наблюдая за мной, когда я приходил и уходил, и все же я ни разу ее не видел. Начинает выстраиваться странная теория, и я записываю ее, пока не забыл.

Приносишь десерты, чтобы подразнить меня?

Даже мысль об этом сводит меня с ума, поэтому я отбрасываю эту мысль, чтобы продолжать смотреть и делать заметки.

Я погружаюсь в отснятый материал вплоть до того дня, когда мы встретились. В то утро она ушла ни свет ни заря в длинной пуховой куртке и громоздких черных походных ботинках и вернулась через пару часов с засохшей грязью на голенище. Я записываю свой вопрос на бумаге. Это еще одна заметка, но мне нужно выяснить...

Когда умер садовник?

В следующий раз, когда я увидел ее вечером в «Ривере», она солгала, что Джио заехал за ней, чтобы отвезти домой. Она пришла пешком гораздо позже, чем если бы ушла в указанное время. Я иду за ней до самого театра «Ривер». В какой-то момент она сняла пальто большого размера и запихнула его в мусорный контейнер. Чем дольше я следую за ней обратно в кинотеатр, тем быстрее бьется мое сердце.

Повинуясь какому-то предчувствию, я переключаю камеру на парковку за «Ривером» и увеличиваю изображение убийства Альфонсо. В тот момент я предположил, что нападавший — мужчина. Однако, приблизив изображение, я быстро узнаю удлиненный плащ.

Какого хрена?

Нападавший обвинил водителя в убийстве родителей. Клаудио приказал Альфонсо убить родителей Тэлли? Клаудио стал боссом только после смерти моего отца, но он десятилетиями отдавал приказы об «автомобильной аварии». На момент убийства у Альфонсо, вероятно, были десятки, если не сотни «несчастных случаев».

Тэлли преследовала меня, возможно, убила двоих людей Клаудио, и она была на ужине вчера вечером. Она тоже охотится за Клаудио?

— Черт возьми.

У многих людей есть причины ненавидеть Клаудио. Если Клаудио убил родителей Тэлли, то у нее были причины получше, чем у большинства, еще до того, как он начал угрожать ее дедушкам. У меня не было бы с этим проблем, если бы не вопрос, который ноет у меня в груди. Использовала ли она меня, чтобы добраться до него?

Мной так много раз в жизни манипулировали люди, которые хотели либо свести счеты с Клаудио, либо стать на его сторону. Мой отец, моя... мать... это приводит в бешенство. Теперь еще один человек пустил мне пыль в глаза.

Ярость течет сквозь меня, как бушующая река, и вытекает из кончиков пальцев. Мои руки проносятся по столу, сбрасывая бумаги, клавиатуру и ноутбук на пол. Однако этого все равно недостаточно, и я бью кулаком по столу, прежде чем успеваю себя остановить. Внезапный взрыв ярости превращает зеркальную стеклянную поверхность в паутину. Мое отражение привлекает внимание, и я смотрю на себя среди обломков.

От гнева мое лицо краснеет, челюсть тверда как камень, а глаза темны и полны эмоций такой силы, что у меня нет слов для их выражения.

Нет. Я знаю.

Предательство.

И я давным-давно пообещал себе, что никогда больше этого не почувствую.

Глубокий вдох поднимается и опускается в моей груди. Мои легкие расширяются, но сердце сжимается за грудиной. Это болезненно и тяжело, ноша, навалившаяся, как валун, придавливающий меня к земле.

Я запускаю пальцы в волосы. Новейшая вещь из моей коллекции смотрит на меня с подоконника.

Я еще не выставил это на всеобщее обозрение в углу комнаты. Когда я забрал жизнь, я чувствовал себя праведником, защищая того, кто, как я думал, заслужил это. Но лгала ли Тэлли и тогда? Мне казалось, что она говорила правду, но, столкнувшись с этой огромной гребаной ложью, я подвергаю сомнению все, что она когда-либо мне говорила.

Тэлли — нет, Талия — проскользнула за мою защиту, заставив меня поверить, что ее нужно спасать. Она привлекла меня тем, что, как я думал, было ее уязвимостью и доверием. Я убивал ради нее. Останки тела прямо сейчас находятся в «Чарльзе», и обвиняющая, сардоническая ухмылка черепа и свежие, пустые глазницы прямо сейчас проделали дыры в моих собственных глазах.

Мои пальцы снова сжимаются, и я борюсь с желанием швырнуть череп в стену.

Но даже когда я переосмысливаю каждое взаимодействие с ней, в моей голове вспыхивает воспоминание о той ночи в раздевалке. Не думаю, что когда-нибудь забуду дрожащую Тэлли, стоявшую лицом к лицу с мужчиной, который посмел прикоснуться к ней без разрешения.

Черт, я так запутался. Я должен разобраться в этом. Я должен вытащить ее из темноты, за которую она цепляется, и заставить дать мне ответы. Она упряма по своей сути, и я знаю, что она никогда добровольно не предоставит мне информацию. На данный момент мне нужно наказание. Мне нужна справедливость, и я сделаю все, чтобы добиться ее.

Мой разум уже разрабатывает план, что-то, что гарантирует мне получение информации в прошлом, но более вкусное и именно то, чего она заслуживает. Я позволяю идеям закипеть, возвращая свое внимание к экранам.

Я ожидал, что они будут пустыми, поскольку я бросил свой ноутбук на землю. Но мой резервный компьютер включился, и современная Флит-стрит все еще мелькает на мониторах. Машина скорой помощи останавливается перед пекарней, и эмоции, которые я только что пытался подавить, вспыхивают снова. Есть кто-то, кто действительно невиновен во всем этом, оказавшийся под перекрестным огнем любых битв, которые ведутся между мной, Клаудио, судьей Блантом и Тэлли. Как только парамедики выскакивают, я ловлю движение на мониторе за пекарней, где хорошенькая маленькая предательница выбегает через черный ход.

Почему? Чтобы гарантировать, что копы не обнаружат, чем она занималась в тени?

Я впиваюсь взглядом в экран и наблюдаю, как гадюка выбирается из своего логова. Она засовывает руки в карманы своего длинного, пышного жакета, и я прищуриваюсь, чтобы разглядеть ее новую маскировку.

Подол черного платья почти достигает ее ног и колышется над простыми туфлями. На ней еще одна белая шапочка — подождите, нет.

Я недоверчиво фыркаю, когда весь ансамбль наконец-то слушает меня, и качаю головой. На ней чертово одеяние монахини.

— У тебя что, совсем нет стыда, vipera?

Никто не знает, что она собирается делать в этом наряде, но я собираюсь выяснить.

Я изучаю экраны, чтобы понять, в каком направлении она движется. Дойдя до конца квартала, она останавливается на углу и делает такой глубокий вдох, что я вижу, как двигаются ее плечи на камере видеонаблюдения. Затем она направляется к собору Святой Екатерины.

Я подбрасываю бритву в воздух, хватаю ее, когда она падает, и чувствую, как злобная улыбка кривит мое лицо.

— Истина прекрасна, vipera.