Заноза с топором

Глава 30

Гас

Хлоя должна была прийти. И я был готов. Провёл сессию с терапевтом, убрался в доме, сводил Клем на длинную прогулку, чтобы вымотать её, и купил очень хороший сыр — разрешённый при беременности.

Пора было всё выложить начистоту и сделать следующий шаг, каким бы страшным он ни казался.

Всю неделю мы крутились, как белки в колесе: заказывали новое оборудование, ездили в лагерь, проводили собеседования с кандидатами на сезонные должности, которые недавно открыли. Лето подходило к концу, ночи становились всё прохладнее, и мы всё ближе подбирались к реализации новых планов. Джей Джей была в своей стихии — встречалась с консультантом по устойчивому развитию и заговаривала Сэму уши по поводу перехода части наших машин на электричество.

С каждым днём я всё больше убеждался, что влюблён в Хлою. Если бы она приняла меня, я бы сделал всё, чтобы она и ребёнок были счастливы. Но сначала нужно было убедить её дать мне настоящий шанс.

Прошедшие годы, расстояние, недопонимания — всё это не имело значения. Больше не имело.

Она вернулась.

Она вернулась ко мне.

Это был мой шанс.

Я был терпелив. Я ждал. Я играл в долгую. И вот теперь всё сходилось.

Я всё чаще видел её улыбку, слышал её смех. Прикосновение её волос к моим пальцам било током прямо в сердце, а то, как она сжимала мою руку, когда нервничала, только укрепляло мою уверенность в нашей связи.

Прошло меньше двух месяцев с тех пор, как она приехала, а я уже по уши влюбился в неё заново. Но теперь эта любовь была глубже, взрослее.

Клем встретила её виляющим хвостом, а я сразу обнял её и поцеловал в макушку.

— Ты в порядке?

Она кивнула, вышла из моих объятий и сделала шаг назад.

— Звонил агент Портной. Им удалось улучшить изображение с камеры — мужчины, которого засняли на видео с пожара.

Меня захлестнуло облегчение. Слава богу.

— Кто это?

Она подошла к кухонному столу и достала ноутбук из сумки.

— Вот, — сказала она, указав на экран.

Несколько стоп-кадров с нашей камеры наблюдения были увеличены — лицо этого парня теперь видно чётко. На вид ему лет тридцать, голова бритая. Картинка чёрно-белая и зернистая, но всё же лучше, чем ничего. Спасибо Оуэну, что настоял на установке камер.

Я прищурился, рассматривая снимки один за другим.

— Не узнаю.

— Мне он кажется знакомым, — пробормотала она, перелистывая фото. — Но не могу вспомнить, откуда.

На всех снимках этот человек стоял у здания, держа в руке канистру с бензином, пока всё начинало гореть.

Кровь закипела. Как кто-то вообще мог такое сделать? Да, у нас была страховка, но на получение средств уйдут месяцы, и всё это время мы потеряем и время, и продуктивность.

Злость, конечно, не входила в мой план на вечер, но сдержаться было невозможно.

— Вон та татуировка, — сказала она, указывая на экран.

На записи у мужчины была крупная татуировка на тыльной стороне кисти.

Она покачала головой.

— Я уже видела это. Где-то точно видела.

Она снова пробежалась глазами по фото, потом выпрямилась и повернулась ко мне.

— Его уже опознали и скоро арестуют. Агент Портной обещал позвонить, когда всё будет готово. Надеюсь, он заговорит. Меня убивает, что мы до сих пор не знаем, зачем он это сделал и на кого он работает.

— Мне так жаль, — сказал я, обнимая её.

Она растаяла в моих руках и тяжело вздохнула.

— Это не твоя вина.

— Иногда, — прошептал я, прижав подбородок к её голове, — мне кажется, что именно моя.

Она встала, обняла меня, прижавшись к груди так, что мир снова стал на место.

— Я должен был догадаться, — пробормотал я. — Должен был быть внимательнее. Если бы я заметил что-то раньше, мог бы предотвратить всё это. Может, тогда Фрэнк Ганьон остался бы жив.

Чувство вины сжало живот. Глава семьи Ганьонов умер несколько лет назад. Официально — несчастный случай. Но его дети не поверили и наняли частного детектива. Именно она и нашла доказательства, что мой отец замешан в торговле людьми.

Она покачала головой, прижавшись ко мне.

— У тебя не было причин подозревать такое. Полиции потребовались годы, чтобы раскопать это. И то только потому, что с Ганьонами началась заварушка.

Я закрыл глаза, стараясь заглушить стыд и сомнения. Но когда речь заходила о моём отце, полностью избавиться от них было невозможно.

Глубоко внутри я всегда знал, что он — ужасный человек и никчемный отец, но я был настолько отчаянно голоден до одобрения и признания, что закрывал глаза на очевидное и, как дурак, доверился ему. Я защищал его, поддерживал, находил ему бесконечные оправдания.

Доктор Миллер-Савар — я должен был звать её Эвелин, но от старых привычек тяжело избавиться — заставляла меня произносить вслух то, о чём я всегда молчал.

Мой отец был тираном.

Он был абьюзером.

Он причинил мне боль и многим, кого я любил.

Терапия — это чёртова пытка. Мне и так не нравится говорить о себе, а ковыряться в болезненных детских воспоминаниях и разбирать их по кусочкам — просто кошмар.

Но хуже было бы только потерять Хлою снова. А значит, это было необходимо.

— Больше всего меня убивает, — прошептал я, зарывшись лицом в её волосы, пока она крепко прижималась ко мне, — что он отнял тебя у меня. Потерять бизнес было ужасно, но ничто не сравнится с тем, как я потерял тебя.

Она резко вдохнула и подняла на меня глаза, полные слёз.

— О чём я больше всего жалею, — сказал я, осторожно касаясь её щеки, — так это о том, что не последовал за тобой и не сражался за нас.

— Это не твоя вина, — возразила она. — Наши отцы...

— Нет. — Я сжал челюсти, но постарался сохранить нежность в объятиях. — То, что они сделали, было ужасно. Но они всего лишь воспользовались трещинами в нашем фундаменте. А за эти трещины отвечал я.

— Мы оба.

— Нет. Я так отчаянно пытался доказать ему свою ценность, что позволил ему увести меня от тебя. Я должен был быть рядом, помочь тебе пережить горе. Вместо этого я торчал в этих чёртовых лесах.

Годами я прокручивал в голове каждый день нашей короткой супружеской жизни. Я оставлял её одну в той убогой квартирке над гаражом, пока сам бегал по лесу, жаждая одобрения отца. Я ставил работу выше неё. Был слишком молод и слишком глуп, чтобы это понять.

— Я не просила о помощи, — сказала она. — Мне трудно доверять. Это уже как рефлекс. Моё первое побуждение — справляться со всем самой.

Это был мой момент. И я не мог его упустить.

— Тебе не нужно всё делать самой, Стрекоза. — Я не отводил ладони от её щеки, проводя большим пальцем по коже туда-сюда. — Я здесь. И я хочу пройти через всё это с тобой. — С трудом сглотнув, я собрал в кулак всю свою решимость и выложил всё, что хотел, умоляя дать мне шанс. — Я знаю, что ещё не заслужил этого, но, пожалуйста, дай мне возможность сделать всё правильно. Любить тебя так, как ты этого заслуживаешь. Быть семьёй.

— Но моя работа...

— Я пойду туда, куда пойдёшь ты. Двадцать лет назад я упустил шанс погнаться за тобой. Больше такой ошибки не совершу. Ты и ребёнок — вот всё, что для меня важно. Я поеду куда угодно. Сделаю что угодно.

В этот момент, когда она смотрела на меня с глазами, полными слёз, такая хрупкая и ранимая, она была как та самая девушка, в которую я влюбился когда-то. Ни вызова, ни злости. Только страх.

И это разрывало мне сердце — то, что она хоть когда-то сомневалась в том, что значит для меня.

— Я люблю тебя, Хлоя, — сказал я тихо, и по её щеке скатилась слеза. — Я всегда тебя любил.

Она отступила назад, закрыла лицо руками и покачала головой.

— Прости. После всех этих лет, когда я была уверена, что ты не любил меня так же сильно, как я тебя, всё это слишком.

Моё сердце сжалось от боли, звучавшей в её голосе. Чёрт. Я должен был донести до неё, как сильно люблю её. Что любил тогда, но теперь — ещё сильнее.

— Пойдём со мной.

Я взял её за руку и повёл из дома к зданию, где размещались и гараж, и мастерская. Ввёл код, и дверь медленно поползла вверх. В первом боксе стоял мой пикап. В другом — трактор, отвал для снега и квадроцикл. В глубине — мастерская, с инструментами, столами и перфорированными стенами, где всё было подписано и аккуратно разложено.

Я провёл её дальше, туда, где у меня было несколько текущих проектов, и включил свет. Когда помещение озарилось, я вытянул руку, указывая на стальные стеллажи вдоль задней стены.

— Посмотри.

Она тихо ахнула и остановилась, глаза округлились. Но уже через мгновение она подошла ближе и начала разглядывать фигурки на верхней полке.

Я случайно открыл для себя искусство резьбы бензопилой много лет назад. Это стало для меня способом справиться с эмоциями. Возможность вырезать нежные, тонкие формы из дерева с помощью такого грубого и яростного инструмента завораживала и до сих пор притягивала меня.

Работа требовала полной концентрации — это было одно из немногих занятий, которое могло заглушить шум в моей голове. Тогда, будучи злым и растерянным мальчишкой, я нашёл в этом спасение.

На двухметровой полке стояли фигурки, созданные за эти годы. Каждая — стрекоза. Некоторые крупные, другие — крошечные. Одни абстрактные, другие — проработанные до мельчайших деталей. Одни в полёте, другие в покое. Были и те, что в группах.

Она обернулась ко мне, глаза затуманились.

— Ты сделал все?

Я кивнул.

— Как бы сильно я ни старался, ты не уходила из моей головы.

— Они такие красивые, — прошептала она, проводя пальцами по краю полки.

— Как и ты. С каждой я пытался уловить твою красоту, твою силу, и то, как ты заставляешь меня чувствовать.

— Гас... — выдохнула она и шагнула ко мне, прямо в мои объятия.

— Дай мне шанс, — прошептал я, наклоняясь, чтобы нежно коснуться её губ. — И я обещаю любить тебя всегда.