Зеленая ведьма: Сад для дракона

Подглава 38.2

Флорен

Сознание возвращалось обрывками, сквозь густой туман зелья. Я лежала на чём-то твёрдом и холодном. Каменном. Воздух пах сыростью, ладаном и… ненавистью. Я попыталась пошевелиться — руки и ноги были связаны не верёвками, а тугими, живыми лозами какого-то тёмного растения, которое слабо пульсировало, подавляя остатки Виа. Браслет на запястье был ледяным и немым.

Я открыла глаза и увидела, что находилась в небольшой, мрачной капелле. Высокие витражные окна, изображавшие подвиги предков Валеронов, были густо запылены, пропуская лишь жутковатый разноцветный свет. Передо мной, на алтаре из чёрного мрамора, стояла она.

Солария.

Она была одета не в траур, а в парадное платье цвета старой крови, с высоким воротником и длинными рукавами. Её волосы были убраны в строгую, безупречную причёску, а в руках она держала не посох, а длинный, тонкий кинжал с рукоятью в виде драконьей головы — фамильную реликвию.

Вокруг, в тени колонн, замерли человек десять — её последние, самые отчаянные приверженцы. Среди них я узнала Мариссу и ещё пару знакомых по совету лиц. Все они смотрели на меня не как на человека, а как на проблему, которую нужно ликвидировать.

— Проснулась, — голос Соларии был спокоен, почти ласков, и от этого было в тысячу раз страшнее. — Хорошо. Я хотела, чтобы ты видела.

Она сошла с алтарной ступени и медленно подошла ко мне.

— Ты думала, что победила? Что несколько цветочков и плебейская магия дают тебе право сидеть рядом с ним? На троне моих предков? — Она качнула головой, и в её глазах вспыхнуло то самое безумие, что я видела лишь мельком на совете. — Ты — грязь. Интересная, необычная грязь, но грязь. Ты разбавляешь кровь, которая держала эти горы тысячелетиями. Ты превращаешь моего сына — дракона, короля! — в садовника. В слугу при своей зелёной ереси.

Она наклонилась, и её лицо оказалось в сантиметрах от моего.

— Пророчество? — она фыркнула. — Старые дурацкие свитки. Их можно подделать, можно истолковать, как угодно. Но чистота крови… её не подделать. И я не позволю тебе её осквернить.

— Он… он любит меня, — выдохнула я, едва шевеля губами. Голос был слабым, но я вложила в эти слова всю свою волю.

Солария выпрямилась, и её лицо исказила гримаса такого чистого, первобытного отвращения, что мне стало физически плохо.

— Любит? — она рассмеялась, и этот звук был похож на ломающееся стекло. — Драконы не любят, дитя. Они владеют. Защищают свою территорию. Ты — его новая игрушка, странная диковинка. И как только ты перестанешь быть полезной, как только твои цветочки завянут… он отвернётся. А я позабочусь о том, чтобы это случилось быстрее.

Она подняла кинжал. Лезвие отражало тусклый свет витражей.

— Но сначала… сначала он должен понять. Должен увидеть, что происходит, когда пренебрегают истинной кровью. Когда предают свою мать.

Она сделала знак. Двое мужчин шагнули из тени, чтобы приподнять меня. Я зажмурилась, готовясь к удару, к боли, к концу.

И в этот момент раздался грохот. Не от двери. От стены. Целый участок каменной кладки в дальнем углу капеллы вздыбился, покрылся паутиной трещин и рухнул вовнутрь, подняв облако пыли.

Из проёма, залитого яростным золотым сиянием, вышел он.

Каэльгорн.

Он не был в форме дракона, но дракон бушевал в каждом его движении, в горящих золотым пламенем глазах, в чешуе, проступившей на лице и шее. От него исходила такая волна чистой, неконтролируемой ярости, что даже Солария отступила на шаг, а её приспешники попятились к стенам.

— Отойди. От неё, — его голос был не криком, а низким, вибрирующим грохотом, от которого задрожали витражи.

Солария оправилась быстрее всех. Она не опустила кинжал, а наоборот, приставила его остриё к моей шее. Холод металла коснулся кожи.

— Один шаг, сын мой, — прошипела она, — и твоя зелёная ведьма истечёт кровью на алтаре моих предков. Это будет достойное место для её конца.

Он замер. Его взгляд метнулся от её лица ко мне. В его глазах я увидела не только ярость, но и мучительный страх. Страх потерять меня.

— Что ты хочешь, мать? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучала не только сталь, но и усталость. Глубокая, тысячелетняя усталость от этой борьбы.

— Я хочу, чтобы ты очнулся! — крикнула она, и её голос сорвался на визг. Всё её хладнокровие испарилось, обнажив ту самую, гнилую сердцевину. — Я хочу, чтобы ты сбросил эти чары! Я рожала тебя в муках, я взращивала тебя, готовила быть королём! А ты что? Ты отдаёшь наше наследие, нашу мощь, нашу чистую кровь этой… этойнищей! Ты позоришь род! Ты предаёшь всё, что мы есть!

Её слова висели в воздухе, ядовитые и острые. Она дышала тяжело, грудь высоко вздымалась под тёмным бархатом. В её глазах не было ни любви, ни даже ненависти ко мне лично. Была фанатичная вера. Вера в богоподобность своей крови. В то, что её сын — не человек, а функция. Инструмент продолжения её величия.

И тогда Каэльгорн выпрямился. Ярость в его глазах не погасла, но она сконцентрировалась, стала холодной, неумолимой, как лезвие.

— Ты рожала меня, — сказал он тихо, но так, что каждое слово падало, как камень, — чтобы я былтвоимкоролём. Марионеткой на троне, пока ты дергаешь за ниточки из тени. Ты рожала меня не для народа, не для Пиков. Для себя.

Он сделал шаг вперёд. Солария надавила кинжалом, и я почувствовала, как по коже побежала тонкая струйка тепла. Но он не остановился.

— Ты говоришь о наследии? Наше наследие — не только в крови, мать. Оно — в этих горах. В земле, что кормит наш народ. В камне, что даёт нам силу. И в жизни, что оживляет и то, и другое. — Его взгляд встретился с моим, и в нём была нежность, столь же сильная, как и ярость. — Она не отнимает моё наследие. Она возвращает ему смысл. Она учит меня быть не просто королём, который берёт. А правителем, который выращивает. Защитником, который лечит.

Ещё шаг. Расстояние между ними сокращалось.

— И да, — его голос снова зазвенел сталью, — я выбираю быть её защитником. И садовником в нашем общем саду. Потому что её сад — это и есть моё королевство. Живое, дышащее, настоящее. А твоё… твоё королевство, мать, было склепом. Склепом из амбиций, зависти и мёртвых традиций.

Солария задрожала. Её лицо побелело от бессильной ярости.

— Ты… ты ничтожество… ты…

— А ты — моя мать, — перебил он её, и в этих словах не было ни капли сыновней нежности, только горькая констатация факта. — И это — твой последний выбор. Отпусти её. Или я заберу её силой. И тогда ты действительно потеряешь всё. Даже ту тень уважения, что заставляла меня до сих пор называть тебя матерью.

Повисла тишина. Напряжённая, звенящая. Кинжал в руке Соларии дрожал. Я видела борьбу в её глазах — безумие веры против животного страха перед сыном, в котором наконец-то проснулся не просто дракон, а Владыка, не знающий компромиссов.

И в этот момент с потолка, с самой верхней точки свода, сорвалось и спикировало вниз маленькое синее чудовище.

Нимбус.

Он не нападал на Соларию. Он пронесся прямо перед её лицом, ослепив её на секунду своим вспыхнувшим, как миниатюрная сверхновая, сиянием. Она вскрикнула, инстинктивно отпрянула, и кинжал оторвался от моей шеи.

Этой секунды хватило.

Золотой свет заполнил капеллу. Не для атаки. Для освобождения. Тонкие, точные лучи ударили по тёмным лозам, связывавшим меня. Растения зашипели и рассыпались в прах. Другие лучи, не менее точные, выбили оружие из рук ближайших заговорщиков, не задев их самих.

Я рухнула на холодный пол, свободная. Силы ещё не вернулись, но я могла дышать.

Каэльгорн стоял между мной и Соларией, широко расставив ноги, его фигура заслоняла меня от всего мира. Он смотрел на мать, и в его позе не было уже ни страха, ни сомнений. Была лишь непоколебимая решимость.

Солария стояла, опустив кинжал. Всё её величие, вся её гордая ярость, казалось, вытекали из неё, оставляя лишь ссутулившуюся, внезапно постаревшую женщину в слишком пышном платье. Она проиграла. Не только эту битву. Всю войну. Она увидела в глазах сына то, чего боялась больше всего — его самостоятельность. Его выбор. Его любовь к другой женщине, сильнее, чем любая сыновья связь с ней.

— Уведите её, — тихо сказал Каэльгорн, не глядя на вошедших в капеллу стражников Алекса. — В ту самую северную башню. Чтобы видела горы. Чтобы думала. Наедине со своим «наследием».

Ее приспешников уже обезоруживали и уводили. Марисса, бледная как смерть, даже не пыталась сопротивляться.

Солария позволила страже взять себя под руки. Она шла, не глядя по сторонам. Но на пороге рухнувшей стены она остановилась и обернулась. Не на сына. На меня.

— Он отвернётся, — прошептала она, и в её голосе не было уже ни ярости, ни даже ненависти. Только пустота пророчества, в которое она сама же и верила. — Когда-нибудь. Драконы не меняются. И тогда… тогда ты вспомнишь меня.

И её увели.

В капелле воцарилась тишина, нарушаемая лишь нашим тяжёлым дыханием. Каэльгорн обернулся, опустился на колени рядом со мной и осторожно, дрожащими руками, коснулся пореза на моей шее.

— Прости, — выдохнул он, и его голос снова стал человеческим, сломанным. — Прости, что допустил это. Что не уберёг…

Я подняла руку — слабую, но свободную — и прикрыла ею его ладонь на своей щеке.

— Ты уберёг, — прошептала я. — Ты пришёл. И ты… ты дал отпор своей матери.

Он прижал лоб к моему плечу, и всё его могучее тело содрогалось от сдерживаемых эмоций — ярости, страха, облегчения, боли.

Нимбус, уставший, но довольный, спустился и устроился у нас под боком, его сияние было мягким, умиротворённым. Миссия выполнена.

Где-то в тени уцелевшей колонны, я заметила, стоял ещё один человек. Ториан. Он наблюдал за всем, не вмешиваясь. Его лицо было непроницаемым, но, когда его взгляд встретился с моим, я увидела в нём не одобрение, не радость. Видела… освобождение. Он позволил сыну самому перерезать последнюю пуповину. И сын справился.

Каэльгорн поднял голову, его золотые зрачки снова стали обычными.

— Всё кончено, — сказал он, но мы оба знали, что это не так. Кончилась одна тень. Но её слова, её яд сомнения, могли ещё долго отравлять воздух. И с этим нам предстояло жить. Вместе.

Он поднял меня на руки, легко, как перо, и понёс из мрака капеллы — к свету, к жизни, к нашему саду, который ждал своего садовника. А за нами, как верный страж, плыл синий огонёк, освещая путь домой.