Дочь Ненависти: проклятие Ариннити

Глава 10 Затишье перед бурей

Скажи, кто весною не обречён порой

вспоминать о следах зимы?

Пусть будет отчаянностью пьяна надежда на тех,

кем мы сможем стать.

Когда наконец-то придёт весна,

я попытаюсь её обнять.

© Defin

Я задыхалась. Каждый вдох вырывался из горла с хрипом, а пот катился по мне градом, стекая в ложбинку грудей. Сердце колотилось с такой яростью, будто хотело выскочить наружу и прикурить. Ноги подкашивались, движения становились сбивчивыми и неловкими, но Питер был неумолим: он продолжал двигаться в прежнем ритме, не сбавляя темпа ни на секунду, и заставлял меня держаться.

— Пит… пожалуйста… — выдох сорвался с губ, почти как стон, почти как проклятье. — Сбавь темп… я не выдержу…

Парень вновь был недоволен моей выносливостью. Он пыхтел рядом, но не поддавался моим мольбам — в его лексиконе не было слов «замедлись» и «отдохни».

— Терпи, Лили. Конец скоро.

— Ты убийца… — задыхаясь, прохрипела я.

— Нет. Я твой тренер.

Точно. Это ведь была очередная попытка закалить моё тело с помощью утренних пробежек, чтобы я могла хоть на миг перестать чувствовать себя до омерзения слабой.

Я сама напросилась на регулярные тренировки с Питером. Только вот, соглашаясь, не подозревала, что это рыжее солнце окажется таким удивительно жестоким.

И это был даже не первый месяц наших «утренних пыток». Снег сошёл, уступив место влажному, обжигающему весеннему зною. А Питер, упорно готовившийся к выпускным экзаменам в Магистериуме, с упоением бил все возможные рекорды. И меня заодно методично загонял как лошадь.

Потому, когда мы наконец добежали до пляжа, мои ноги уже предательски подкашивались. Игривый морской ветер ударил в спину, и я, шатаясь, рухнула на колени у воды, вцепившись пальцами в золотистый песок.

— Мы выжили! — прошептала я с театральным надрывом.

— Не утрируй, — отозвался Питер, упав рядом и вытянувшись на песке. — Если бы тебя тренировал мой наставник, ты бы сейчас уже лежала в обмороке или блевала в ближайших кустах.

Парень запрокинул голову, закрыв глаза, а я невольно подметила, как ярко блеснули кольца-артефакты на его пальцах — каждое было создано лично им, и каждым он чертовски гордился.

Я им тоже. Потому так легко улыбнулась, произнося:

— Вот именно поэтому я и не в вашем клубе мазохистов, Питер, — с наслаждением выудив из рюкзака бутылку воды, я припала к ней на секунду, но после закончила мысль: — Мне вполне хватает утренней беготни с тобой и вечерней со стражами.

Конечно, быстро бегать я училась вовсе не из любви к пресловутому здоровому образу жизни. Меня всё ещё иногда тянуло туда, где пахнет табаком, дешевым ромом и тишиной после срыва. Но я упорно училась жить без этого. Училась заглушать боль движением, заменять яд табака — дыханием, пустоту — ритмом. Я старалась выбирать путь созидания, а не бессмысленного саморазрушения.

В этом мне чертовски помог малыш Пит.

Именно он был рядом во время моего тяжёлого зимнего восстановления, когда я была злее бездомной собаки, а каждая моя фразочка резала острее стекла. Питер выдержал всё: вытаскивал меня по утрам из кабаков, волок за шиворот в постель, вытаскивал из неприятностей, когда я сама лезла на рожон, и терпел мои неясные причитания про богинь.

А потом, когда меня немного отпустило, настал его черёд падать. И я поддерживала его взамен тоже, потому что не могла иначе.

Ведь Питер боролся с иными демонами. Те не рычали, а нашёптывали змеями на ухо одно и то же: «ты недостаточен». И этот шёпот, усиленный его проклятыми наставниками, толкал его вовсе не к выпуску из Магистериума, а к петле. Питер уверял меня, что такая методика закаляет, я же видела, как она медленно разъедала моего друга, как ржавчина — металл.

Вспоминая наши разговоры, я понимала, что все они тогда сводились к бесконечному повторению одной и той же мантры, сказанной друг другу разными словами, но с одним смыслом:

— Я не смогу.

— Нет, ты справишься.

И Питер был не просто хорошим другом — он был лучшим. Ведь мы оставались полными противоположностями: огонь и лёд, хаос и порядок, цинизм и вера, но каким-то чудом наши острые грани совпали, сцепились и не позволили нам обоим развалиться.

Я училась у него терпению, мягкости и умению смеяться, когда хочется выть. Он же у меня — уверенности, наглости и наплевательскому отношению к правилам.

Именно поэтому Питер сам сделал всё, чтобы вернуть нас в игру. Без спроса, без предупреждения, просто поставил меня перед фактом.

И мы снова заняли нашу нишу в теневом бизнесе артефактов. Только теперь без посредников, без прикрытий, без нужды кому-то что-то доказывать. Я — с руками по локоть в Хаосе и металле, он — с идеями, хваткой и неубиваемым энтузиазмом, который раздражал и спасал одновременно.

Ведь после выпуска из Магистериума Питер всерьёз решил стать легальным артефакториком. Смешно, конечно, учитывая, через какие серые схемы мы получали заказы, но парень и правда шагал к своей цели — уверенно, с упрямой решимостью, без оглядки на то, где именно проходит граница закона.

Мотивация у него была простая и железобетонная: Питер копил деньги сразу на две цели.

Первая — долбаный академический долг перед Магистериумом. Его нужно было закрыть либо несколькими годами службы в рядах стражей, где молодые маги быстро теряли не только сноровку к тонким арканам, но и волю к жизни, либо оплатить долг из собственного кармана, внеся золото прямо в казну столицы. И Питер, поддавшись моему дурному влиянию, предпочитал вылезти из шкуры вон от усилий заработать деньги, чем позволить системе превратить себя в винтик.

А вторая цель была куда более светлая и по-человечески глупая: он копил на свадьбу с Шарлоттой.

Их отношения оставались для меня загадкой, настоящим нонсенсом. Они умудрились не перегрызть друг другу горло в первый месяц, а наоборот, любили по-настоящему — без чар, без контрактов, без проклятий.

Просто любили. Всем, включая меня, назло.

Я не понимала их, но, видя это нелепое счастье, не смела мешать. Только с лёгким недоумением порой слушала их любовный лепет, жуя вафли и отчаянно стараясь не блевануть радугой от милых фраз:

— Я мог бы смотреть на тебя вечно, Шарлотта!

— Тогда не моргай! — хихикала красавица, пока они умильно играли в «кто кого переглядит» за завтраком. Проигравший после обычно страдал от сотни поцелуев победителя.

Я же извечно была там третьим лишним, но Питер всё равно упрямо звал меня в ту таверну, желая, чтобы мы с его возлюбленной подружились. Нам мешало проклятие. И то, что я любила разбавлять их ванильную приторность своим горьковатым сарказмом:

— А я, пожалуй, выколю глаза вилкой…

И пока я разыгрывала для них красочный спектакль с моей мучительной смертью, Питер искренне смеялся, а Шарлотта лишь фыркала, но даже не могла толком злиться на меня, пока таяла в его объятиях.

Именно она была той причиной, которая заставляла Питера пахать, как проклятого, взяв на себя самую сложную часть работы — охоту за капризными, требовательными, но богатенькими клиентами.

А главное — теперь в центре истории была не я, а наш вымышленный артефакторик, затворник по имени Гидеон де Торн. Нам легко было создать мрачный и таинственный образ для «городской легенды» — красивой и, главное, продаваемой. Именно поэтому за него и отдувались его помощники, которые продавали артефакты лишь для избранных.

Вот только это всё ещё была незаконная, скользкая дорожка с кучей рисков. И бегать приходилось нам действительно часто.

Я с головой утонула в воспоминаниях о той проклятой зиме, глядя на море и ощущая, как по коже бегут мурашки — не от холода, а от осознания, сколько раз за это время я балансировала между успехом и полным крахом.

И Питер первым прервал затянувшееся молчание, взглянув на мой помрачневший профиль. Он сел на песке и, забрав бутылку с водой, осторожно бросил:

— Знаешь, всё было бы проще с бизнесом, если бы мы снова привлекли Винсента. Он, кстати, всё ещё готов нам помочь, если тебя это интересует…

Мой взгляд — битое стекло, не склеившееся после той ночи.

— Только не говори, что ты с этим ублюдком встречался.

— Не-е-ет… — протянул он, но сам при этом невольно почесал веснушчатый нос и старательно избегал моего взгляда.

Я громко и трагично застонала. Знала ведь — врёт.

— Ну брось, он же тебе тоже нравился! — уверенно заявил Пит, а затем добавил: — Я только обрадовался, что ты сблизилась хоть с кем-то, а ты снова закрылась… Хотя он, между прочим, спрашивал о тебе больше, чем об артефактах!

В этом и была проблема.

Винсент, несмотря на мои постоянные переезды, умудрялся каждую неделю присылать мне цветы — с курьерами, с почтальонами, даже через соседских мальчишек. В каждом букете — записка. Каждый букет — в мусорку. Его настойчивость и повадки проклятого не могли у меня вызвать ничего, кроме раздражения.

Пока… пока он не прислал мне белые лилии.

Не знаю, что меня зацепило: их холодная красота, резкий, почти хищный аромат или короткая записка внутри: «Ну не будь же ты такой сукой. Цветы не виноваты, что у меня хромает вкус… на женщин». Тогда я рассмеялась впервые за несколько недель и оставила букет исключения ради.

С тех пор он присылал исключительно лилии. Разных сортов и, вероятно, уровней токсичности. Ведь градус иронии в записках рос в геометрической прогрессии: «Сюрприз: в этом букете тоже нет яда. Хотя идея была».

И это что-то да говорило о Винсенте…

То, что он — опасный маньяк. Не иначе.

Другая проблема заключалась в том, что я так и не смогла раскрыть всю сложность своих отношений с мужчинами Питеру. Он упорно считал, что лезущие ко мне толпы мужчин — всего лишь следствие какой-то там «красоты», а не жуткого проклятия, которое выбивало из меня всё дерьмо.

Объяснять ему, насколько отвратительно чувствовать себя беспомощной в этом мире мужчин, было так же бессмысленно, как объяснять ужасы открытого перелома тому, кто считает синяк трагедией. Он просто не мог примерить на себя чужую шкуру.

И потому так откровенно злился, слыша моё упрямое:

— Я и без Винсента умею продавать артефакты.

Слова прозвенели, как сталь, и в ту же секунду я, сама того не желая, достала из кармана часы — те самые. Холодный металл лёг на ладонь, будто сердце, остановившееся в ожидании. И время, словно послушная тварь, на миг перестало существовать для меня.

А я ведь так и не разобралась с источником этих чувств после встречи с их хозяином спустя целых полгода. Ведь он снился мне, как навязчивый морок, словно нарочно не позволял себя забыть.

Была ли это любовь, проклятие или одержимость — я не знала. Разбираться в оттенках человеческих чувств оказалось куда труднее, чем в формулах Хаоса. Потому запутываться ещё сильнее и выяснять отношения с Винсентом, реальным и куда более опасным, не хотелось вовсе.

Гораздо проще было перевести взгляд на циферблат, используя время как оправдание:

— Мне пора возвращаться в город. Если не хочу опоздать на встречу, которую, между прочим, назначил ты.

Питер моментально изменился в лице и посерел, а после кинул в безразличное к нашим проблемам море мелкий камешек. Он не понимал, зачем я, как и этот камень, ныряла так глубоко там, где остальные предпочитали даже ноги не мочить.

— И вафли не успеем зайти съесть? — тихо спросил он с надеждой на возможное перемирие.

Я лишь качнула головой — резко, почти обиженно. Ни ему, ни себе я не умела так просто прощать ошибок. Питер это знал. Потому, отряхивая ладони, кивнул:

— Ладно. Расскажешь вечером, как прошла встреча с де Виллетом?.. Возможно, ты посчитаешь его тупым пижоном, но знай, что он весьма богатый маг и очень надеется, что ты возьмёшься за его заказ. Поэтому торгуйся до последнего.

— Он маг? — фыркнула я, поднимаясь с песка и отряхивая брюки. — Прекрасно. Есть ещё какие-нибудь «мелкие» детали, которые ты забыл мне сообщить заранее?

— Да. Он будет не один. И его друг тебе либо понравится, либо ты возненавидишь его, — на губах Питера промелькнула странная, кривоватая ухмылка, и я непонимающе нахмурилась, когда он добавил: — В отличие от де Виллета, он спец по артефактам не только на словах. Так что готовься, именно он будет твоей главной занозой на этой встрече.

Я почти просверлила друга взглядом, требуя деталей:

— Питер…

Он поднялся вслед за мной, но с наигранной невинностью вскинул руки:

— Что? Сама всё узнаешь на встрече! И побежали уже, а то действительно опоздаешь… Чур наперегонки!

— Питер! — простонала я, наблюдая за тем, как засверкали пятки рыжего нахала.

Его злорадный смех, как у карикатурного злодея, был точкой, которую он красиво поставил. Ведь чтобы задушить, мне нужно было сначала его догнать.

И я ругалась сквозь зубы — крепко, с душой, — но всё равно неслась обратно в город в два раза быстрее, чем из него. Просто опаздывать на встречу и заранее портить впечатление о себе мне хотелось меньше всего. Я знала, что успею это сделать уже в процессе переговоров.

Потому, когда мы достигли городской площади, оба запыхавшиеся и с раскрасневшимися лицами, я бросила другу привычное:

— Удачи, малыш Пит.

Мне показалось, или в этот раз парень, что всё утро упрямо избегал моего взгляда, нервничал сильнее, чем обычно? Он даже шагнул чуть ближе, будто хотел мне что-то сказать, но в последний момент передумал и взамен произнёс тихое:

— Будь осторожна, Ли.

Будь я Питером — почесала бы нос. Но я не он. Так что закатила глаза и отмахнулась, нагло соврав:

— Я всегда осторожна.