Дочь Ненависти: проклятие Ариннити

Глава 15 Горячие вафли

Старое стёрлось, подёрнулось забытьём.

Заточив моё сердце в свободу, содрав оковы,

новый рассвет нас жестоко оставил вдвоём.

© Автор неизвестен.

Шум воды не заглушал гул мыслей. Я стояла в ванной, пялясь на отражение незнакомки в зеркале: угольно-чёрные волосы, тонкие черты лица и бесконечно пустые глаза цвета спелой смородины. Жгучее алое платье на бретельках казалось вопиющим недоразумением, на которое не хотелось смотреть, но мои пальцы так и застыли на ключицах — гладких, без единого шрама.

Я резко одёрнула себя, почти вновь обжёгшись о мысль: пора уходить. И потому, собрав силу воли по кускам и сжав, вышла из пустой комнаты навстречу рассвету, уверенная, что Винсент благоразумно спит в соседней.

Ошиблась.

Потому что, спускаясь вниз на всё тех же умопомрачительно высоких каблуках, я глупо застыла на последней ступени, глядя через арку на кухню, куда меня тянул слишком дразнящий аромат.

Слюна в горле тяжело сглатывалась — не только от запаха жареного бекона с яичницей, но и от вида широкой спины в чёрной рубашке. Поверх неё был даже предусмотрительно накинут чёртов фартук в мелкий цветочек.

Винсент что-то тихо мурлыкал себе под нос, небрежно откидывая со лба копну платиновых волос, ещё влажных после душа, пока двигался по кухне с ленивой грацией хищника.

И я видела многое, но ничего — ничего — более сексуального, чем готовящий завтрак мужчина, я вспомнить не могла. Потому просто стояла, глядя на этот источник Хаоса, и не находила слов, которые не прозвучали бы смешно, глупо или непристойно.

Ведь он обернулся, заметил мою полную боевую готовность, а после ухмыльнулся и выиграл неначатый бой одной фразой:

— Доброе утро, цветочек. Позавтракаешь со мной?

Отговорки вертелись у меня на языке, пока я не увидела, как маг обезоруживающе поставил на стол ещё одну тарелку.

И я зачем-то спросила очевидно глупое:

— Вафли?..

Пока я медлила, точно зачарованная, проходя на кухню, Винсент, откинув смешной фартук в сторону, по щелчку пальцев превратился в невыносимо обаятельного наглеца с идеальными манерами. Потому он так театрально отодвинул для меня стул со словами:

— Всё для тебя, так что не стесняйся.

А я и не стеснялась. Я недоумевала, как Винсент, чёрт возьми, узнал о моей слабости. Где при неуместно нежном, розоватом рассвете, между нами так явно всё становилось иначе.

И я знала, что сказанное ночью наутро принято было не вспоминать. Но мне так хотелось спросить: зачем всё это, если потом жизнь всё равно воткнёт между нами нож и провернёт его до упора?

Но мои мысли сбил его вызывающе алый галстук, который он, видимо, выбрал нарочно — в тон моему не менее вызывающему платью. И я не удержалась: поправила его, всего лишь слегка при этом придушив.

— Если ты встал так рано, чтобы выбрать это, — то зря старался. Галстук нужно сжечь. Но вафли… за вафли спасибо.

У кота, наевшегося сметаны, и то улыбка была бы менее масляной. Ему явно нравились наши с ним игры в холодно-горячо.

— Я просто привык работать на опережение. Знал ведь, что ты захочешь сбежать, не сказав ни слова. Решил хотя бы не отпускать голодной.

Винсент умело балансировал на опасной грани между поеданием своего завтрака и разглядыванием меня в том алом платье — взглядом, в котором было слишком много почти откровенной наглости. Он смаковал каждый мой укус до неприличия лакомых вафель. Ведь я так очевидно таяла от умопомрачительного вкуса, почти как шоколадный сироп на них.

И ненавидела себя за это.

Потому была готова то ли ударить этого ехидного парня напротив, то ли… Нет, иных вариантов не было. Пришлось пинать его под столом, чтобы он перестал таращиться на меня и так нагло ухмыляться.

И то, что это были самые вкусные вафли в моей жизни, ему знать было необязательно.

— Ты уже придумал себе алиби на прошлый вечер? — спросила я, надеясь вернуть разговор в относительно безопасное русло. Винсент, нарезая бекон с изяществом хирурга, старательно не поднимал взгляд, но не сумел стереть с лица эту двоякую ухмылку.

— Оно мне не понадобится. Ко мне стражи без веской причины не суются. Другое дело — ты… — его голос заметно помрачнел. — Что ты собираешься делать, Лили?

— Вероятно, глупости. Уеду куда-нибудь и залягу на дно.

И сказала я это спокойно, между шоколадными вафлями и терпким глотком чая. Винсент замер с вилкой на полпути, а его взгляд за секунду мутировал из шёлка в лезвие.

— Это небезопасно, — тише сказал блондин, и в тоне проскользнуло нечто, о чём он предпочитал бы молчать. Но всё же он решил донести до меня главное: — Всё, что севернее столицы, сейчас утопает в нечисти. Они прут со всех щелей.

Я приподняла бровь, закидывая в рот новый кусочек и, смакуя вкус дольше, чем требовалось, всё же спросила его:

— А где, по-твоему, безопасно? В столице, под боком у тебя?

Винсент усмехнулся — коротко, с тенью раздражения, — но всё же подался вперёд, опираясь локтями о стол и почти соблазняя меня своим насмешливо-серьёзным тоном:

— Мы ещё можем рвануть на юг вместе. Помнишь? Частный остров, домик, никакой стражи.

Вот мы и подошли к тому, с чего всё начиналось. Причина, по которой я тогда сбежала… А теперь, напротив, я невольно отзеркалила его движение, наклонившись ближе над столом и демонстрируя не менее зубастый оскал:

— И твои бары, бордели и целый склад оружия просто будут по тебе скучать?

Винсент едва не рассмеялся. Едва. Улыбка у него осталась, но в глазах промелькнуло что-то более острое, а выдох был таким, будто каждое слово вытащено изнутри сквозь мясорубку:

— У меня достаточно отлаженный бизнес, чтобы я мог не работать ни дня до конца своей жизни. Просто в ней недостаточно смысла, чтобы я захотел это сделать.

Его искренность вонзилась, словно нож в рёбра. И я, не в силах обойти это стороной, тихо, честно ответила:

— Завидую. Не все себе это могут позволить. Я — нет.

И тот факт, насколько ближе мы стали друг к другу за считаные часы, казался абсурдным, но неоспоримым. Пусть я всё ещё не понимала: тянуло ли его ко мне проклятие или меня к нему? Ответ я знать не хотела.

И потому предпочла кинуть в рот последний кусочек вафельного шедевра, зная, что буду скучать по нему позже, но тут же встала, подхватив грязную тарелку. Я намеревалась убрать её, а потом и себя из этой квартиры:

— Спасибо за завтрак, красавчик, но мне нужно успеть добраться до своей норы, пока патрули стражей не сменились.

Наверное, было наивно ожидать, что он так просто меня отпустит на этот раз. Но я не думала, что настолько.

Ведь Винсент поднялся за мной следом и откинул прочь и мою посуду, и все мои глупые отмазки. Его руки — жёсткие и тёплые, покрытые тонкой сетью шрамов и татуировок — захлопнули капкан по обе стороны от меня. Пальцы впились в край столешницы так, что дерево тихо скрипнуло под напряжением, будто стонало от зависти.

И меня окутал тонкий, терпко-пряный запах его духов, смешанный с теплом кожи и холодной сталью решимости. А взгляд, скользящий сверху вниз, — такой же противоречивый, как и сам Винсент, — пробивал насквозь. Ведь он говорил рокочуще мягко, но эта мягкость, точно лезвие в замшевых ножнах, была готова в любой момент вспороть тебе душу.

— Я отпущу. Просто скажи мне: ты ведь чувствуешь это тоже?

Пауза. Дыхание. Близость.

— Потому что я, может, и безумен, но… я скучал по тебе. До боли. И рванулся спасать тебя вчера, как идиот, ради одной цели — понять, что ты со мной сделала.

И его шёпот, запутавшийся в моих волосах, обжигал кожу у самого уха и тяжёлой, сладкой волной скатывался по спине. А мой выдох, полный негодования, так же как и вздёрнутый подбородок, говорил ему всё, что я думала о его наглом обвинении.

Винсент же поймал мой взгляд и удерживал его на месте, где кончались отговорки, но продолжался его проникновенно тягучий шёпот, так легко царапающий что-то внизу моего живота:

— И, может, у меня просто нет времени влюбиться в кого-то ещё… но даже сейчас я застрял где-то на грани, цветочек. На грани вечной, чёртовой попытки поцеловать тебя — только чтобы убедиться, что я ошибаюсь. Что тебе, на самом деле, плевать на меня.

Я не знала, что сказать. Ложь, правда, бред, проклятие — всё сплелось в тугой узел, который даже не разрубить. Ариннити лишила меня способности различать хоть что-то.

И всё же, чёрт побери, кто мы друг другу теперь?

Уже точно не никто. Возможно, безумные друзья. Вероятно, проклятые любовники. Или всё же нечто большее?

В поисках ответов я так бесцельно скользила взглядом — слишком близким, слишком откровенным — по изгибам его шеи, по границе живых татуировок, что, казалось, шевелились в такт моему дыханию, точно тени, вьющиеся под кожей, как змеи.

Эти несколько бесшумно тикающих секунд тянулись вязко, как капли расплавленного воска, и с каждым мгновением я понимала всё отчётливее: обратный отсчёт уже запущен. Скоро рванёт.

— Ну так давай проверим, — выдохнула я, удерживая его взгляд, в котором холод мрака и голубого пламени сплелись в опасный, завораживающий свет.

А пальцы мои — медленные, но уверенные — нашли чёртов алый галстук, сжали его и потянули к себе, разрывая остатки дистанции между нами. Я ударила первой — поцелуем, сладким и тягучим, как запретное вино, которое пьёшь, точно зная, что оно отравлено. Но пьёшь всё равно.

Потому что лучше умереть от яда, чем жить без вкуса.

И в тот миг весь мой легкомысленный рой бабочек в животе изящно и безжалостно превратился в снасти для глубоководного чудовища. Его краткое онемение даровало мне иллюзорный шанс отступить, но тут же взорвалось безудержной вспышкой страсти — яркой, пугающей, пьянящей — и утянуло меня на дно самой мрачной бездны, где нас нельзя было уже спасти.

Его губы — горячие, жадные — впились в меня так, словно иного шанса никогда и не будет. Руки, не смевшие прежде коснуться меня и пальцем, теперь с упоением скользили по алому шёлку платья, прижимая к себе так, что в рёбрах отозвался хруст. Выгнувшаяся дугой спина, изящно подчиняющаяся каждому его движению, и один мой сорвавшийся стон в его губы — были первопричиной конца всего мира.

Ведь я рассмеялась, когда он рывком усадил меня на край кухонной тумбы, почти с утробным рычанием скользя по моей шее поцелуями и укусами, которые мне были обещаны. Но, не насытившись, вновь перехватил мои губы так, что слова смешались с вязью поцелуя, и в этом обжигающем шёпоте звучала победа:

— Нет… не ошибся. Тебе явно не плевать.

Я заткнула его поцелуем, не позволяя разрушить хрупкую сказку, в которой всё было так сладко и горячо, что не хотелось наступления этого грёбаного «конца». Ведь мне вдруг так явно понравилось быть жертвой вихря эмоций, добровольной заложницей инстинктов, которые прижимали к нему провокационно ближе.

Винсент, будто читая мои мысли, медленно, почти лениво скользит ладонью под подол платья в поисках тонкой резинки белья… И, не находя её, кажется, звереет.

Его дыхание тяжелеет. В глазах вспыхивает тёмный голод. А в уголках губ рождается усмешка — та самая, от которой кровь в жилах вскипает ртутью, а колени подкашиваются не от слабости, а от предвкушения.

Я прикусываю губу, натягиваясь, точно взведённая струна. И этот жест только подстёгивает его. Пальцы скользят по влажному шёлку кожи — издевательски медленно, с филигранной расчётливостью движений, обжигающих каждый сантиметр с точностью профи и жестокостью палача.

Ведь этот монстр резко останавливается, высекая из меня почти обиженный стон, чтобы так невинно спросить:

— Я пересёк черту?.. — его голос хриплый, низкий, с лёгкой насмешкой, но он звучит как вызов, а не вопрос.

И я знаю: мои глаза в этот момент — сама бездна, в которой уже полыхал злой огонь. Тот самый, что готов был сжечь ещё сотню миров, если он ещё раз осмелится остановиться.

— Винсент! — почти угрожающе прорычала я. Это был приказ и мольба, сплетённые в один нервный, пульсирующий ком.

И он, не требуя больше слов, продолжил, сменив кардинально тон. Резкий, властный рывок — и я оказалась в горизонтальной плоскости, разложенная на столе, словно изысканное блюдо, которое не терпит ожидания. Оно, как полагалось, подавалось горячим. Почти шипящим от нетерпения и взрывающихся чувств в глубине, которые, точно взрыв сверхновой, вспарывали мой живот.

— Я же говорил, что язык любви — это поступки, да? — его усмешка была настолько порочной, что могла стать смертным грехом. А взгляд — тем самым лезвием, на которое я готова была напороться.

И когда он опустился на колени, это было не покорство, а извращённая, беззастенчивая молитва — та, что не просит милости, а требует жертвы. А я безоговорочно уверовала в его проклятый язык любви, когда он стал поклоняться мне, как богине, вознося на пьедестал выше любого, на котором я когда-либо стояла.

Эпично, ярко и с солоноватым вкусом.

Это было нечто за гранью слов: симфония, которую невозможно сыграть дважды. Эйфория, вплетающаяся в каждую жилку. И крах, манящий своей ядовитой сладостью.

Именно это чувство пытались воспевать в слюни убивающиеся по мне поэты, художники и бандиты, разбивающие свои кулаки и сердца в мою честь — то, как я плавилась с ним в тех преломляющихся лучах рассвета и хотела его всего, моля не останавливаться.

Всё ради того, чтобы в один миг разлететься под его прикосновениями на осколки и витражи тех храмов, которые раньше я боготворила в себе. Теперь же за этим распадом следил тот, кто, не дрогнув, собирал из меня что-то новое, дикое и живое.

Нечто бесконечно совершенное в его глазах.

И только потому я поднималась к нему, будто во сне, и тянулась за добавкой, зубами срывая ещё один жгучий поцелуй, а с брюк — ремень. Ведь у безумия был затянутый дымом желания слепой зрачок, срывающий с моих губ хриплое признание:

— Хочу тебя. Всего. Сейчас.

Винсент на секунду отстранился, бережно удерживая моё лицо ладонями, и произнёс так мягко, что каждое слово впилось в кожу нежнее, чем поцелуй:

— Я твой. Ты — моя.

Лёгкий щелчок пальцев прозвучал так, будто в комнате хрустнул лёд. Снятое заклинание тишины ещё дрожало в воздухе, когда в тот же миг раздался холодный голос, пробирающий до костей:

— Ошибаешься, Гидеон. Она, как ни крути, общественное достояние.

И всё рухнуло в один миг, осыпаясь, как карточный домик под порывом ледяного ветра. Будто в раскалённый костёр выплеснули ведро холодной воды, и огонь, в котором я горела, с шипением погас, рассыпаясь мокрым пеплом в мёртвой тишине.

Мы с Винсентом сперва замерли, а потом, будто по негласному сигналу, синхронно обернулись к арке двери. Там, в полукруге, выстроился десяток стражей, целящихся в нас без малейшей тени сомнения.

Их командир, увешанный золотыми звёздами на синем дублете, стоял впереди, но, казалось, с трудом сдерживал в себе рвущийся наружу Хаос. Он так красиво лизал его пятки, завиваясь в завихрении у ног верным псом, что мне почти стало страшно.

Блондин, окинув сцену быстрым взглядом, уже просчитал наши шансы, и его глаза скользнули к самой проблемной фигуре в этой драме.

— Знаешь его? — тихо, почти без интонаций.

Нет. Я не знала его — не знала, кем он был всё это время. Не могла знать и знать не хотела, но и лгать, отрицая очевидное, не собиралась:

— Да так. Переспали однажды.

Винсент коротко хмыкнул, но задержал взгляд на голубых глазах Ксандера. Тогда, в зеркальном отблеске протеза, того же ледяного оттенка, мгновенно вспыхнула тихая, но концентрированная ненависть.

А командир стражей, вскинув бровь, просто не удержался от едкого ответа:

— Очевидно, тебе не составило труда найти того, кому печь вафли.

Его ухмылка — тонкая, как лезвие бритвы.

— Что ж… жаль, что недолго. Взять их.

А дальше всё слилось в один яркий, но бессмысленный шум: крики, резкие толчки, сухие команды и холодные дуги арбалетов, уверенно направленных прямо в лицо. Несколько коротких секунд, и стальной круг сомкнулся окончательно, оставив нам только один исход: капитуляцию.

Ксандер, первым отправив Винсента под конвоем прочь, задержал процессию, когда и меня уже вели к выходу в наручниках из мириллита — только ради того, чтобы впиться в мои глаза взглядом и вылить на меня всё своё презрение, словно ведро с помоями на голову.

— А я ведь поверил тебе. Искал всё это время, как проклятый, — тихо цедил он сквозь зубы, и в каждом слове горела смесь обиды и странной, неуместной боли.

Мои брови взметнулись вверх, но вместо ответа я так зубасто и хлёстко рассмеялась. Потому что, чёрт возьми, он был так отвратительно прав.

— Всё это действительно одно сплошное проклятие, Ксандер, — не скрывая иронии, протянула я, но взгляд мой уже цеплялся за выход. Ведь нам было не о чем больше говорить.

Но когда его рука потянулась к моей груди, каменное сердце предательски отчего-то дрогнуло. А в следующую секунду маг оторвал от него кусок и безразлично прокомментировал:

— За кражу моего сердца я тоже добавлю тебе срок.

В тот момент я прощалась не только с часами-драконами, которые глупо берегла, будто они могли вернуть наше время. Я прощалась с той иллюзией, что заставляла меня раньше — по указке Ариннити или же по собственной глупости — путать любовь с ложью, ложь с проклятием, а проклятие с судьбой.

Теперь я знала наверняка: тот, кто толкнул меня в спину уже второй раз, приближая к новому краю, чувствовал ко мне всё, что угодно — жажду, влечение, злость, но только не любовь.