Дочь Ненависти: проклятие Ариннити

Глава 21 Сахар, соль и горечь

Поцелуи вкуснее с теми, кому не сбыться,

время лечит, но подрезает тебе ресницы;

целый выводок шрамов, как записей,

по абзацам/

и не можешь завыть,

и кощунственно рассмеяться.

© фруктовый пунш

— Скажи это ещё раз… — тягучий шёпот в ухо упрямо не давал мне досмотреть десятый сон.

— Ты чудовище, не дающее мне спать, — пробурчала я, вяло отбиваясь. — Лезь под кровать, тебе под одеялом не место.

Этой фразой я заслужила его укус в плечо, но всё равно лишь сонно зажмурилась, не желая признавать факт: утро уже наступило.

А моё разочарование заключалось в осознании того, что никому в ту ночь до нас не было никакого дела. Все стражи города были слишком заняты поимкой сбежавших убийц и маньяков, устроивших страшную резню в окрестностях замка.

Так что мы вдвоём, никем не замеченные, ушли в подполье. И теперь отсыпались, пытаясь прийти в себя после случившегося.

Ну, как минимум некоторые из нас. Те, у кого порог стресса был настолько высок, что их кортизол давно перестал вырабатываться.

Потому он вновь укусил оголённое плечо, но на этот раз выше — ближе к шее, смягчив тон моего недосыпа слишком сладкой россыпью поцелуев.

Мне не хотелось признавать, но это работало.

— Ну скажи, — словами и поцелуями уговаривал меня Винсент.

Мой вздох. Смирение. И короткая фраза, сказанная ему вчера, пока мы стояли в обнимку и любовались пепелищем, сотворённым нашими руками:

— Я поеду с тобой… — повторила я едва слышно, а затем, будто между делом, добавила: — Но с условием… С тебя — вафли! С шоколадным сиропом… И, может быть, твоя душа в придачу. Иначе наложу на тебя самое мерзкое проклятье!

Винсент смеялся низко и тепло, заплетая улыбку в мои волосы, а потом легко поцеловал в макушку, словно ставя печать на уговоре:

— Опоздала, цветочек. Я уже давно и безнадёжно проклят тобой.

Я театрально вздохнула, изображая трагедию мирового масштаба.

— Ну ладно, пусть будет только первый пункт. Кажется, это тоже будет неплохое утро для вселенского зла, отказывающегося спасать этот дурацкий мирок.

— Меня устроит и конец света, если ты будешь рядом… — он усмехнулся, наклоняясь ближе, чтобы украсть ещё и поцелуй, но замер у самых губ, смотря меня до неприличия счастливым взглядом, а потом заговорщицким шёпотом добавил: — … но только после вафель, да?

— Да. Вафли — прежде всего, — с важным видом кивнула я, обвивая его шею руками и шепча уже куда мягче: — Даже Апокалипсис подождёт.

И весь мир — тоже. Пока мы так сладко забывались в руках друг друга, будто боли отведать нам и не довелось. А после я и сама сделала ему вафли — просто потому, что впервые в жизни захотела сделать для кого-то исключение.

Ведь даже самым вредным и холодным ведьмам невыносимо нравится, когда их так безрассудно и горячо любят. На столе, в кровати, в душе — везде, где мы могли позабыть о приличиях и времени.

Хотя последнего у нас, по сути, и не было.

Ведь клином сошёлся свет на тех берегах, которых мы не знали. И Винсент был тем, кто взял на себя все заботы о нашем скором исчезновении в никуда.

И как никогда кстати оказалось то, что криминальный авторитет мог одним щелчком пальцев, парой посыльных и горой золота организовать для нас отплытие уже этой ночью.

Пока весь город буквально гудел, как улей, а рои стражей без конца шныряли по улицам в поисках нас, а также в поисках тех, кому удалось выскользнуть из их когтей.

Я была уверена, что и Ксандер с Лео не сидели на месте. Сколько их людей, возможно, переворачивали квартиры в поисках нас — я не знала.

Но на этот раз Винсент обещал мне одно:

— Здесь мы в безопасности.

И я ему верила. Поэтому и не вмешивалась, когда он собрал в квартире целый совет своих замов и уже который час штудировал их, раскидывая приказы, словно карты, на время грядущего отсутствия.

Мне же нужно было отправить посыльного за вещами в моё последнее пристанище, которое я должна была звать «домом».

Но разве вещи стоили того, чтобы о них думать, уезжая навсегда? Вещи — это лишь тени прожитого. Люди — вот что было важно. Только люди.

Так моей силой — и самой идиотской слабостью — оказалось умение прощать. Даже того, кто предал.

Ведь разве это не ужасающе странно? То, как люди, видя мимолётные вспышки гнева, импульсивные, неверно принятые решения, внезапно определяют, каков человек на самом деле?

Питер был рядом со мной годами. Он вытаскивал меня из ям, терпел, спасал и поддерживал, когда никто больше не хотел даже смотреть в мою сторону. И всё же один его проклятый поступок оказался приговором для нашей дружбы.

А я с радостью бы хотела с торжествующим вздохом сказать: «Я знала, что так будет». Это было бы легче — поставить точку, стереть вину, спрятаться за гордость. Но я не смогла. Не имела права судить его по тому единственному мгновению, когда он оступился и упал. Ведь я сама не раз была на его месте.

Из-за этого я не удержалась — села писать открытку, в которую собиралась вложить пару ироничных слов, как Винсент.

Но краткость явно не была моим талантом. И потому я с раздражением смотрела на гору смятых листов, которые ветер безжалостно гонял по спальне. Я не хотела так переживать об этом, но и не исписать очередной клочок бумаги от края до края — тоже.

А парень-посыльный, наблюдавший за моими метаниями битый час, лишь шумно вздохнул и решился помочь. Он вырвал у меня из пальцев очередной листок, который я уже собиралась смять, и, не давая времени передумать, умчался прочь — вместе с глупыми лилиями, плюшевым лисом и запиской.

Я же, после часов бессмысленных сборов, оставшись наедине с собой и мыслями, невольно задавалась вопросом: а может, зря я это сделала?..

Медленно ползущее за окном солнце, окрашивающее стены в прощальные тона заката, не могло мне ответить. Ответ пришёл иначе — оглушающим ударом изнутри, точно мне врезали кувалдой по голове.

Моё тело, словно дёрнувшееся за невидимые струны, рывком поднялось с кровати, где я тщетно пыталась занять руки созданием нового артефакта. И, не соображая зачем, за считаные минуты собралась: натянула вчерашний костюм, накинула на плечи чёрный плащ Винсента.

И только потом осознала, что это был даже не мой выбор.

Каждый шаг, каждое движение давались так, словно меня тянули за короткий поводок. И в какой-то миг я с ужасом поняла: моё тело больше не принадлежало мне. Любое сокращение мускулов и даже дыхание были чужой волей, а я превратилась в жалкую марионетку, подвешенную на нитях.

И всё же на миг мне удалось собрать остатки воли. Я зарычала и вцепилась когтями в косяк двери, к которому меня толкала невидимая рука. Мне хотелось закричать, позвать Винсента, но рот словно сшили нитями, и любой звук внутри умирал ещё на вдохе. Лишь ногти оставили на гладком дереве глубокие борозды, ознаменовавшие моё сопротивление.

Тщетное, конечно же.

Очередной ментальный удар оглушил меня, и я вырвалась из квартиры, как последняя дурочка, которой не сиделось в четырёх стенах.

Или, вернее, как та самая книжная героиня, что всегда прекрасно знает, как не следует поступать… и всё равно делает именно так!

Вот только я не была такой идиоткой, чтобы добровольно сунуться на улицы, где каждая шавка сейчас шла по моему следу. Но страх и ясное понимание происходящего гулко билось в висках: Ариннити сделала меня таковой. Она тянула меня к себе, без права на отказ.

Это стало очевидно, когда я, завернув на соседнюю улицу, увидела полуразрушенный древний храм с выцветшей вывеской на воротах: «На ремонте».

И я знала: не-я взломала его замок. Не-я распахнула тяжёлую дверь пинком. Не-я нутром чувствовала: после вчерашнего огненного шоу меня здесь уже наверняка ждали.

Должны были ждать. По всем законам жанра.

Но внутри храма царила звенящая, давящая пустота. Я, придя в себя, с раздражением передёрнула плечами, словно пытаясь стряхнуть чужой контроль, и медленно огляделась.

Храм и правда был древним. Возможно, когда-то самым роскошным в столице: позолота по сводам, витражные окна, сквозь которые закатное алое стекало по плитам живописными узорами.

Всё это, включая мою фигуру в центре зала, казалось заранее прописанным сюжетом. И оттого так бесило.

— Могла обойтись и без похищения. Свидания обычно назначают иначе, — мрачно бросила я, вскинув взгляд на массивную статую Ариннити, раскинувшую руки в безмолвном благословении.

Но стоило мне ступить на каменную мозаику у постамента, изображавшую падающую звезду, как всё переменилось. Масло в лампадах вспыхнуло с глухим рокотом, пламя облизало потрескавшиеся стены. Воздух задрожал от сил, предшествующих магии. И тогда я впервые ощутила её дыхание: глубокое, тягучее, будто крадущее воздух из моих собственных лёгких.

Ариннити сплелась предо мной из золотого сияния и ряби воздуха, сложившихся в очертания её эфемерного платья, колыхавшегося без ветра. Богиня же была более чем реальна — прекрасна, как ангел, но зла, как чёрт.

Не дожидаясь моей глупой иронии, она шагнула ближе и с размаху ударила меня хрупкой рукой так, что у меня едва не сломалась челюсть. Я камнем полетела на пол. И после этого уже сомневалась, что смогу подняться снова.

Но тут её рёв расколол своды храма:

— Как ты посмела, ничтожная тварь⁈

Её голос, точно царапающий нож по эмали, звенел в черепе так, что мне показалось: из ушей и вправду заструилась кровь. Но я лишь медленно подняла на неё взгляд, чтобы встретить эти полыхающие глаза цвета вечности и, слизав кровь с губ языком, так невинно поинтересовалась:

— Посмела что? Попыталась спасти этот мир от тебя, спалив твой храм? Увы… не вышло!

Идеальные губы богини искривились в оскале. И в тот же миг она потеряла самообладание. С криком, наполненным такой силой, что витражи с треском разбились и рассыпались по полу алыми бликами, как капли крови, она ударила меня снова.

Острый каблук её туфли врезался в мою грудь, пригвоздив меня к мозаике. Ариннити нависла надо мной — яростная, величественная, бессмертная, — и я почувствовала свою ничтожность под её тенью.

— Мне поклоняются тысячи миров! — рычала она, и в её голосе звучала не гордость, а глубокая обида. — Думаешь, мне есть дело до одного храма? Нет!

Её глаза вспыхнули, как расплавленное золото, когда она перешла на крик:

— Но дракон у меня один, благодаря тебе. Один! И он в бешенстве, как и я!

Щелчок — пазл встал на место.

Я была поражена её выходкой, но всё же нашла в себе силы нагло скинуть её чёртов каблук. Резкое движение заставило Ариннити на миг потерять эфемерность, и она материализовалась рядом, словно доказывая, что ей пришлось снизойти до моего уровня.

И я поднялась с намеренной медлительностью — слишком упрямая, чтобы пресмыкаться перед той, чьих драконов уничтожала с азартом палача, исполняя приказы отца.

Ведь дракона мог убить лишь дракон.

Я управляла одним из самых древних во вселенной во времена, которые помнила как старый сон: лишь обрывками. В них было так мало смысла, но так много крови — чужая война, чужие победы, чужая боль. Меня никогда ничего не волновало.

Я была лишь инструментом, холодным и прагматичным. Им и осталась.

Потому, сплёвывая кровь ей под ноги, я пренебрежительно бросила, заранее зная, что права:

— Но твой птенец ведь так и не оперился, верно? И никогда не оперится. Потому что ты ему не нашла пару.

Это было очевидно. Силы Ксандера были впечатляющими для этого мира, но в сравнении с истинной мощью драконов он — ничто. Пыль. Искра.

Потому что дракону всегда была необходима его пара — ирилиан. Та, чья душа сплетена с его огнём, чья воля — не цепь, а крылья. Созданные друг для друга, выплавленные в одном горне вселенной, они были обречены быть никем поодиночке. И в их болезненной преданности, в этой ужасной косности была вся соль.

— Я пыталась… — поджимая губы, призналась Ариннити, с трудом удерживая свой божественный нрав от новой вспышки. — Я искала ему ирилиан. Перебрала тысячи претенденток. Но даже после перерождения чёртов дракон не отзывается ни на чей зов!

— Потому ты и затеяла со мной всю эту игру, — с горькой ухмылкой произнесла я. И, вспоминая всё, что мне довелось пережить за это время — унижения, боль, травмы, грязь, — не могла не спросить у той, кто заставила меня пройти сквозь это: — Стоило оно того?

Мягкая улыбка богини на губах — очередной шаг конём.

— Конечно. Ведь ты изменилась, — вдруг тихо, почти с нежностью произнесла Ариннити и двинулась ко мне.

Впервые не для удара, а только чтобы осторожно коснуться моего лица и залечить рану, которую сама же нанесла. Но тепло её прикосновения било под дых на порядок сильнее жестокости.

Дальше — больше.

Всего на миг она подарила мне мою прежнюю силу: ту, что поднимала к небесам, заставляя чувствовать себя выше законов мироздания. Ту, перед которой склонялись к ногам целые миры. И я вновь терялась в невыносимом величии, а в глазах отражалась бездна, дремавшая во мне всё это время, — страшная, вечная, безжалостная.

Ариннити откровенно любовалась моим мрачным огнём и мягко провела подушечкой большого пальца по щеке.

— Теперь у тебя есть шанс, — её голос звучал с трепетом, больше похожим на признание в любви, чем на приговор. — Спаси эту планету взамен сотен, что ты разрушила. Разбуди дракона в мальчишке так, как можешь только ты. И я подарю тебе больше, чем ты когда-либо осмеливалась мечтать рядом с моим братом.

Она наклонилась ближе. Её дыхание горячим шлейфом скользнуло по губам, и у меня перехватило собственное, когда она прошептала, глядя в бездну моих глаз:

— Всё. Что. Угодно.

Ариннити явно нагло играла моим же оружием: страстью, голодом, близостью.

Или… не играла?

Я окончательно потерялась, видя то, чего никак не ожидала: привычное превосходство исчезло из её взгляда. Там — жажда. Проклятая жажда, до боли знакомая мне. Та, что уверяла без слов, но переворачивала всё.

Она всегда видела во мне равную. Всегда.

— Всего лишь… встань на мою сторону. И я обещаю научить тебя любить взамен так, что даже твоя выученная ненависть под конец станет пеплом.

Не отстраняясь ни на дюйм, я позволила секундам течь сквозь пальцы, впитывая в себя всё: пьянящую силу, по которой скучала; дикий соблазн, что так манил; и сладкое унижение богини, которой я отчаянно была нужна. Я почти упивалась триумфом, скользя близким взглядом по до боли прекрасному лицу.

Но потом я раскрыла рот и с лёгким придыханием разрушила хрупкий карточный замок:

— Ариннити, дорогая…

Я медленно, любовно, нежно обхватила её за горло. Не сжимая, но прикладывая ровно столько давления, чтобы она почувствовала мой контроль. С восторгом наблюдала, как она вытягивалась навстречу движению, послушно запрокидывая голову, точно ожидая поцелуя.

— Если тебе нравлюсь я, а не мужчины…

Пауза. Взгляд. И тонкая, как нож, улыбка.

— … можешь пойти в пизду.

Ариннити не закричала, не отшатнулась. Она лишь пристально посмотрела в мои полные ненависти глаза и кратко усмехнулась, словно именно этого конца ждала с самого начала.

И всё же зачем-то снова перевела взгляд на мои губы.

— Ладно… — выдохнула она убийственно спокойно.

А затем ударила — резко, жестоко, как змея, вонзившая клыки. Её губы врезались в мои с хищным голодом, ядовито-горьким укусом, который обжёг до волдырей.

Мой поражённый вдох — её победа. Она слизнула кровь с губ нарочито нежно, проникая внутрь языком и прижимая к себе так, будто этим поцелуем хотела сломать хребет.

Но я была не из тех, кто так просто сдавался без боя.

И я засмеялась сквозь вязь поцелуя от осознания бреда происходящего, но ответила стократным напором — ответным ударом. Пальцы потерялись в золоте шёлка лишь затем, чтобы нагло и грубо дёрнуть волосы назад, надеясь вырвать у неё крик.

Выходил лишь тихий стон. И он порождал обжигающий ток под кожей. А в мыслях вопрос: насколько же нужно быть глупой, чтобы перепутать ярость со страстью? Ненависть с любовью?

Ответ прост: не просто глупой — отчаянно одинокой.

И я лгала себе, думая, что побеждаю. Это был чистый блеф. Ведь мы рвали друг друга на части — дыханием, руками, зубами, — и это не было желанием. Это было безумие.

Безумие, которое она назвала бы любовью. А я — игрой. Жестокой историей, сказкой, пьесой — на миллион горящих свечей в этом храме.

Но моя сила заключалась в том, чтобы поставить точку первой. Закончить историю, оборвав на самом интересном ровно в тот момент, когда мы, в порыве страсти, в вихре ненависти, достигли священного, но осквернённого алтаря.

Я отшатнулась от богини, которую сама же вознесла на пьедестал. Но была ли это моя воля или навязанная ею? Я уже ни в чём не была уверена. И, осознав это, залилась диким тем смехом, что резал уши истерией и бил по нервам, точно хлыст.

— Так ты сама пала под своё же проклятие? Насколько же ты жалкая, Ариннити!

Мои слова рвались сквозь хохот. Я не смотрела на её вспыхнувшие щёки, на потрясённое выражение хорошенького лица. Вместо этого жёстко, с ядом, выплюнула в лицо:

— Да я лучше сдохну, чем встану на твою сторону, идиотка! Лучше растворюсь в пустоте и сгину в пламени, чем стану твоей! Я — дочь Ненависти! Та, которую ты так наивно пыталась научить любить!

Моя грудь содрогалась, голос был сорван и хрипел от крика. Но я била дальше, без пощады, в самое сердце её мнимого, прогнившего величия:

— И вот сюрприз, богиня: я не твоя цирковая собачонка. Я — всё та же сука с каменным сердцем! Так что не жди от меня ни спасения мира, ни ночей в твоей постели! Поняла⁈

Ариннити, всё ещё усмехаясь, медленно облизнула распухшие, окровавленные губы и, словно не придавая ни малейшего значения ни поцелую, ни унижению, вальяжно откинула руки на холодный камень алтаря. Её спокойствие было новым, тревожным ударом.

— Неужели? — ласково, но хищно протянула она, наклоняя голову набок.

И вдруг её взгляд заострился, проскальзывая мимо меня — за спину.

В висках гулко билось сердце, кровь стучала в ушах, руки мелко дрожали от ярости и ненависти, но проклятый звук — скрип входной двери храма — разрезал эту вязь как выстрел. Я не выдержала и обернулась.

Силуэт в проходе, освещённый алым закатным солнцем, заставил моё сердце предательски рухнуть куда-то в пропасть. А письмо, зажатое в его руке, стало тем приговором, который я сама же и подписала…