Дочь Ненависти: проклятие Ариннити

Глава 3 Первая любовь

Мне никто не сказал, что жить — брать у сотни смертей взаймы.

Если бога зовут любовь, одиночество — это мы.

Вдоль обочин горят костры, отражаясь огнем в глазах.

Все дороги свились в петлю.

Все дороги ведут назад.

© книга теней // Вивиана.

На прощание малыш Пит пригласил меня на завтрак в дешёвую забегаловку. А я, без гроша в кармане, не могла отказаться от такой щедрости — съесть еду, которую можно было попробовать без риска быть отравленной.

И вот, когда увидела, как он бежит ко мне, такой долговязый и искренний, с солнцем, запутавшимся в его волосах, я даже на миг засомневалась: а точно ли на него не действует моё проклятие?

Оказалось, нет.

Просто Питер был настолько беспросветно прост и добр, что казался проклятым. Он даже на новость о своём временном, но всё же унизительном понижении из-за моего побега, который он «проспал», лишь небрежно махнул рукой.

Теперь со мной сидел даже не дежурный страж, а ведерщик — тот, на кого сваливали самую отвратительную работу в тюрьме: уборку переполненных ночных вёдер и разнос такой же мерзкой баланды.

И этот парень, который не понаслышке был знаком с грязью, всё равно поразительно ярко улыбался и с упоением болтал со мной о магии так, что было очевидно: к работе в тюрьме рыжий относился с тем же энтузиазмом, с каким я — к жизни в этом теле.

Зато магию Питер любил. Жаль, что та практически не отвечала ему взаимностью.

Именно поэтому он так упрямо не верил мне, когда я, пожимая плечами и запихивая в себя новую порцию вафель, утверждала, что прежде ей не занималась вовсе.

— Любой талант без знаний и усердной работы — всего лишь пустышка, — буркнул он, хмуря нос, усеянный звёздами веснушек.

И в этом я, как ни странно, была с ним солидарна. Знания действительно значили многое. Особенно теперь, когда у меня отняли всё остальное.

Именно поэтому я всё ещё терпела этого смертного рядом. Ведь моя цель была до смешного проста: мне нужны были книги. Фолианты, запертые в пыльных архивах Магистериума, куда мне дорога была заказана.

А у Питера был доступ. И благодаря ему я многое узнала об этом дышащем на ладан заведении.

Оказалось, Магистериум уже давно не учил магии — он занимался её торжественными поминками. Там ещё хранились древние книги, а по коридорам всё ещё бродили маги с дрожащими руками и раздутыми от гордости титулами.

Они пытались наставлять неразумных студентов на «путь истинного познания», но путь этот, как правило, заканчивался там же, где и все — в строю «особо ценных кадров» стражей. Только с красивой припиской «маг» и сияющей бляшкой звезды на погонах.

Потому я отрезала сразу: вступать в это сборище не стану. Моя любовь к свободе и появившаяся аллергия на синие дублеты никак не могли перевесить призрачные преимущества быстрого обуздания Хаоса.

Эта затея изначально казалась глупой и обречённой: магия в этом мире выдыхалась уже столетиями — медленно и почти незаметно. Питер рассказывал об этом с той тихой печалью, которая свойственна тем, кто родился слишком поздно, чтобы застать чудо, и слишком рано, чтобы перестать по нему тосковать.

Он утверждал, что раньше всё было иначе.

В том далёком «раньше» практически каждый житель планеты мог пользоваться силами Хаоса, а магия считалась здесь таким же естественным явлением, как смена дня и ночи.

— Сложно представить, — усмехнулся он тогда безрадостно, — но если верить старым хроникам, магии учили в школах так же, как нас сейчас арифметике.

Питер рассказывал мне историю мира, будто старую страшную сказку — о катастрофе, однажды навсегда изменившей всё.

Её главным героем стал бывший король одного из самых могущественных государств — человек, которому было недостаточно власти над сотнями тысяч людей. Он жаждал покорить весь мир, подчинить себе не только чужие земли, но и саму суть мироздания.

А для этого, разумеется, ему нужна была сила. Ради неё он спустился в самое сердце планеты — в глубинные пещеры Истоков, туда, где, по преданию, покоилось ядро магии. И легенда утверждала, что он добился своего: впитал в себя всю мощь Хаоса до последней капли.

Вот только король не учёл одного: человеческая плоть не была создана для того, чтобы удерживать столь необъятную мощь. Его кожа вспыхнула, кости треснули, а плоть сожгли собственные мечты о безраздельной власти. И всё, к чему он стремился, обернулось пеплом. А вся сила и мощь Хаоса так и остались в тех пещерах Истоков, запечатанные навеки после произошедшего для всей планеты.

С тех пор рождение магов в этом мире стало исключением, а не правилом. Со временем они и вовсе стали считаться такой редкостью, которую одни боготворили, а другие проклинали.

Потому что невозможно было любить тех, кого боишься. И эту логику людей я понимала слишком хорошо. Потому и прятала ухмылку в чашке остывающего чая, пока слушала эту до боли предсказуемую историю о человеческой жадности.

— Неудивительно, что всё так вышло, — сказала я наконец, равнодушно пожав плечами. — Люди никогда не умели ценить то, что получали даром.

— Да, но… — Питер опустил взгляд, и его пальцы сжались в кулак на подлокотнике стула. — Несправедливо, что за проступки одного расплачиваются целые поколения.

На миг повисла тишина, до краёв наполненная горечью в наших чашках. Заглушить её могла лишь приторная сладость местных дешёвых, но поразительно вкусных вафель. Их остатки я молча придвинула к Питеру, как некое утешение, пусть и символическое.

— Жизнь — та ещё стерва, малыш Питер. Забудь про справедливость.

Я откусила вафлю и указала ею на него, как учитель указкой.

— В бою с ней честность — просто глупость. Так что учись бить первым. Туда, где у судьбы теоретически должна быть совесть.

Губы изогнулись в лукавой усмешке, и я пояснила:

— По яйцам, Питер. Всегда по яйцам.

Заливистый смех этого рыжего солнца подействовал на меня как странное обезболивающее — неожиданное, но, чёрт возьми, эффективное.

Ведь за последний год одиночество и потеря смысла жизни во мне раздулись, как флюс: пульсировали, гноились, отравляли изнутри каждую мысль. И вдруг будто что-то прорвало. Эта внутренняя дрянь, сгусток обид, злости и отчаяния, наконец вырвался наружу, и стало… легче.

Не хорошо, не спокойно, просто не так паршиво.

А тот кратер боли вдруг нашлось чем заполнить. Не алкоголем, не сигаретами, не сарказмом, а магией. И, к моему удивлению, этим нелепым рыжим парнем напротив, который взялся учить меня ей.

Но порой мне казалось, что уж лучше бы я и дальше ломала судьбы и жизни чужие в хлам, чем вот так, по кругу, биться над одним заклинанием вновь и вновь, как муха о стекло. Однако всё, что я могла, изучая новую науку, — так это злиться, рычать от бессилия и ненавидеть себя в моменте. Хотя бы за то, что не могла отступить. Даже когда моё жалкое смертное тело молило от усталости: хватит.

Мне было проще разлетаться на куски от усилий, пытаясь постигнуть давно кем-то забытые знания, чем снова стать той — осколочной, выжатой, тенью самой себя. Да и моё непомерное эго, это упрямое чудовище, не знавшее раньше поражений, никогда не позволяло мне сдаться.

Спустя месяцы это даже дало свои плоды.

Вначале я просто перестала затравленно оглядываться на улицах города. Спустя год научилась гордо держать спину и дистанцию от тех, кто действительно мог бы быть для меня опасным.

Я обустроила быт и жизнь так, как мне хотелось. Почти стала хозяйкой своей судьбы. И, разумеется, стоило мне хоть на миг поверить в эту зыбкую, выстраданную стабильность, как богиня, с её безупречным чувством юмора, решила, что пора устроить реванш.

В тот вечер я от скуки заглянула в один из сотен храмов Ариннити. Там вечно пахло сушёными травами, ладаном и приторной благостью, от которой можно было задохнуться.

Местные служительницы тихо меня ненавидели — слишком уж я выбивалась из их благочестивого антуража. А мне, признаться, нравилось глумиться над прихожанами, которые часами заунывно читали молитвы своей богине, не надеясь даже на жалкий секундный отклик.

Хотя она была куда ближе, чем им могло показаться.

Потому что Ариннити чинно сидела со мной на скамейке как ни в чём не бывало. Идеальная от кончиков её золотых локонов, лежащих волосок к волоску, до внеземных нарядов, сияющих переливами целых галактик.

Жаль, что весь этот пафос не имел никакого смысла, потому что, кроме меня, её, конечно же, никто не видел.

— У порога тебя уже поджидает ещё один обожатель. Не упусти — вдруг это и есть твоя великая любовь, — не удержалась от ехидства богиня, едко усмехаясь.

Я игнорировала её, не отрывая эбонитово-чёрный взгляд от сводчатых потолков храма, но это только больше её забавляло. Ведь несмотря на тотально равнодушную маску на лице, тело всё равно выдавало меня и неосознанно напрягалось.

Быть беспечной — роскошь, которую я никогда не могла себе позволить.

Так что, краем глаза всё же взглянув на того самого прихожанина, я заметила: он действительно смотрел на меня — большими, карими глазами, полными странной смеси страха и трепета. Парень робко топтался на месте и, казалось, не знал, с какой стороны ко мне подойти.

Из всех сотен моих прежних преследователей этот был, пожалуй, самым безобидным на вид. Я с облегчением выдохнула и почти лениво бросила в ответ:

— Ну что ж, вкус у тебя, как всегда, на уровне… на уровне дна. Так что забирай себе, не обижусь. Может, пригодится тебе как подставка для ног по выходным, а?

Ради таких колких фразочек я, собственно, и любила время от времени заглядывать в храмы Ариннити. Это была моя личная, извращённо опасная игра: выведи богиню из себя так, чтобы она наверняка тебя убила. И тогда-то я стала бы свободна от этих смертных цепей.

Ведь моя свобода заключалась не в прощении, не в искуплении. Свобода — в смерти.

Было только одно важное «но»: умереть я была обязана от рук самой богини, а не где-нибудь в подворотне. Это условие своего проклятия Ариннити обозначила, когда остановила меня от самоубийства в первый же месяц моей новой жизни.

— Просто знай: тогда у тебя не будет продолжения. Ты исчезнешь. Насовсем… Ведь у тебя, дочь Ненависти, нет души, — произнесла она тогда спокойно, точно зачитывая приговор.

Это было в тот день, когда я сидела по колено в собственной крови на грязных улицах города. Нож в моей руке предательски скользил, но дрожащие, избитые пальцы держали его крепко, упрямо, нацеленные в яремную вену с точностью обречённого.

— Ты врёшь! — только рыкнула я ей злобным, сорванным от криков голосом, точь-в-точь как загнанное, раненое животное.

И этот её взгляд — пропитанный торжествующим ликованием и жестокой насмешкой, затаившейся на идеально очерченных губах, — сказал мне обратное. Она не врала. Её ложь была бы милосердием. А ей доставляло удовольствие наблюдать, как я захлёбываюсь в собственной крови.

Самое отвратительное, что её предупреждение сработало. Против моей же воли Ариннити заставила меня зачем-то бороться за эту жалкую жизнь. И, глядя на неё теперь, я вновь видела всё ту же застывшую, неживую улыбку маньяка, который смаковал чужие страдания как вино.

Ирония была в том, что только она действительно могла по достоинству оценить мою компанию. Потому что мой оскал мало чем отличался от её собственного. Мы обе знали, каково это — смотреть в лицо боли и улыбаться.

— С каким пренебрежением ты отзываешься о моём сыне! — голос её звенел как хрусталь. — Ты даже грязи из-под его сапог не стоишь, глупая. Не видишь? Ну так я тебе покажу!

На миг она склонилась ко мне ближе, и в её бесцветных глазах сверкнула та самая божественная ярость, что сжигала миры.

— Давай, смотри-смотри. А вот теперь он тебе нравится, да? Ну так наслаждайся моим прекрасным вкусом!

И с её насмешливыми словами во мне что-то сломалось со щелчком — некий переключатель, который раньше был покрыт пылью за ненадобностью, а теперь его со скрипом, но всё же включили.

Меня тянуло вывернуть собственный желудок прямо на эту сверкающую, надменную богиню от её фокусов — так сильно скрутило меня от невыносимой, отвратительной тяги к этому смертному существу.

Нет, не бабочки, а чёртовы ножи вспороли мне брюхо вплоть до горла. Оно вмиг онемело от ужаса и нехватки слов, кроме матерных. Потому что я смотрела на это невзрачное существо — с кривыми зубами, неумытым лицом, в старых грязных лохмотьях — и больше не могла разглядеть в нём ничего, кроме уродливого, ослепительного совершенства.

— Нет-нет. Это слишком. Я не могу любить это существо… Не могу! — злобно зарычала я, почти срываясь на крик. В голосе звучала ярость, смешанная с паникой и отчаянием, обнажёнными до кости.

И это, казалось, вводило Ариннити в неприкрытое ничем ликование. Она лишь так сочувственно похлопала меня по плечу и с тошнотворно-сладкой улыбкой промурлыкала:

— Всё ты сможешь.

Эта фраза стала мне не напутствием, а ещё одним проклятием.

И, как назло, именно в тот миг мой взгляд пересёкся с глазами того бедолаги — очередной жертвы её благочестивых развлечений. Он не знал, во что ввязывается.

Да и я тоже. Ведь Ариннити, казалось, даже слишком заигралась в попытке сделать мне больно. И, надо признать, ей это снова удалось. Этот раунд она выиграла — изящно, мерзко, по-женски жестоко.

Пусть ногти мои до боли впивались в деревянную лавку, оставляя на ней кровавые борозды сопротивления божественной воле, но проклятое сердце вздрагивало, когда мужчина, увидев мой взгляд, искажённый внутренней борьбой, всё же решился сделать ко мне тот первый несмелый шаг.

Я не хотела этого. Нет, не хотела.

Не хотела, но жаждала — страшно, до дрожи, до отвращения к себе. Жаждала этой красивой, леденящей лжи, в которую меня заставили влюбиться.

Потому что, казалось, всё было предопределено с самого начала. И я не имела права сопротивляться этому безумному магниту, который притягивал меня с такой яростной силой, что его близость отзывалась в теле почти физической болью — пульсирующей, удушающей, изматывающей до исступления.

Чёрная дыра внутри меня давила невыносимым весом — живым, ненасытным, жрущим меня хлеще блох и голодом вспарывающим нещадно вены, пока я, вымотанная, не получала своё.

Короткие вспышки эйфории, грязь и похоть — вот тот мерзкий коктейль, который мне в глотку залили насильно. Отвратительное, липкое, мимолётное удовольствие, которое было и наградой, и карой одновременно.

А потом, закономерно, всё выцвело.

Краски пачкались, размазывались по сознанию, стираясь в тусклую сепию. Мир отключался, как перегоревшая лампа. А нервная система больше не выдерживала и, проиграв, распласталась на плитах моего предательского бессилия, оставляя после себя тишину — густую, давящую, почти священную.

И именно в этой тишине тот, кто ещё пять минут назад боготворил и превозносил меня до небес, так обманчиво нежно провёл ладонью по моим спутанным, мокрым от пота волосам и прошептал почти с благоговением:

— Ты такая красивая… словно сон, который никто не должен увидеть дважды.

А потом, с яростью в сердце и безумием внутри, он вонзил нож в тело. Я дёрнулась слишком поздно: лезвие вошло в плечо по самую рукоять, и мой мир пошатнулся.

Глаза широко распахнулись, а с губ сорвался безмолвный крик, когда нож с влажным чавканьем выдернули из моей спины. Не из жалости. А с тем жутким, одержимым желанием всадить его туда же снова, и снова, и снова.

Но завершить задуманное ему не позволил мой примитивный инстинкт самосохранения, оказавшийся сильнее навязанных богиней чувств.

Я сорвалась с кровати — ослеплённая болью, шоком и животным ужасом — и, с боем, с хрипом, с бешеной решимостью вырвала у него ржавый клинок и показала, как нужно бить.

Мой удар размашистым, яростным мазком выкрасил пол этой дешёвой, прокуренной гостиницы в густой алый. И моя любовь растеклась у ног липкой, горячей лужей, пульсирующей в такт камню в моей груди.

А я?.. Я рыдала, как дитя, спустя минуту. От боли, от неуёмных чувств, которые инородным органом сидели во мне. После того как я в слепом угаре собственноручно убила свою первую — неудавшуюся, проклятую, но всё равно настоящую — любовь.

С тех пор я боялась не боли. Я боялась, что однажды всё повторится. И где-то внутри точно знала: не если, а когда.