Дочь Ненависти: проклятие Ариннити

Глава 23 Эпилог под дождем

Это финал.

Плачь, в чернильное пялься небо и

мысленно снова откатывайся к началу.

Точка опоры исчезла — её и не было,

но хотя бы её иллюзия выручала.

© Хедвиг.

Небо в тот день было тяжёлым, как и миг осознания: это конец. Барабанящий дождь по крышке гроба звучал аккомпанементом к надрывным рыданиям — воющим, протяжным, похожим на рёв раненого зверя в глухом лесу, которого никто не слышал.

Шарлотта убивалась по погибшему мужу, упав грудью на холодное дерево, будто желая рухнуть в ту же яму вслед за ним. Но и там её ждало лишь пустое ложе: внутри не было даже тела — только исковерканные, обезображенные куски, собранные кем-то наугад.

Толпа с ужасом и сочувствием смотрела на это зрелище на кладбище — друзья, знакомые, одногруппники Питера и те, кто хоть как-то узнал о жутком происшествии. Всем без исключения было жаль молодую вдову, чей округлившийся живот уже проступал под тканью траурного платья.

И всем без исключения хотелось взглянуть в лицо убийце их друга, который не постеснялся прийти на похороны.

Все пялились на меня, не скрывая своей открытой ненависти. Кто-то даже плюнул мне под ноги, пока я стояла молча в стороне от общей толпы. Без слёз, но вытянувшись, как на дыбе. В руках — белые лилии. На шее — ожерелье из мириллита в виде навек уснувшего дракона. А рядом — двое мужчин.

Ксандер молча держал чёрный зонт над нашими головами, пока комья слипшейся земли стучали по крышке гроба, и этот звук казался громче любого грома. Лео, не знаю, зачем согласившийся тоже пойти, молча закрыл глаза. Будь это позволено, бастард бы и уши закрыл, чтобы не слышать этот душераздирающий вой.

Он не мог понять эту боль. Боль, которая пробивает лёгкие, рвёт сухожилия и потрошит тебя живьём от одной-единственной мысли: того, кого ты когда-то любил, больше нет. И никогда уже не будет.

Что ты больше не услышишь ни его наивного смеха, ни ворчливых замечаний, в которых всегда скрывалась забота. Не увидишь, как он смешно потирает нос, когда нагло врет в глаза.

Он исчез в один миг, словно его просто стёрли из реальности. И какой-то жизненно важной, самой нежной части меня — тоже.

Она умерла вместе с ним.

И всё, что оставалось, это держаться. Или делать вид.

До того рокового момента, когда настало время прощания. И стоило мне сделать шаг без разрешения, как Ксандер тут же шагнул за мной. Я же резко обернулась, рыкнув сквозь стиснутые зубы:

— Я могу хотя бы с другом попрощаться без конвоя?

— Нет.

Голос стража был таким же холодным, как и лёд в его глазах. Я же мечтала сжечь его заживо на месте, чтобы эта глыба превратилась в пепел. Но Лео, уставший уже от нашей грызни, тихо выдохнул, лишь бы мы не устраивали распри на публике:

— Иди уже. Только быстро.

За эти слова Ксандер вспорол взглядом и бастарда. И если бы не люди вокруг, свежая кровь уже залила бы это кладбище. Я шагнула вперёд, но, не удержав плотину из гадких, больных чувств, выплюнула слова в лицо командиру стражей, как яд:

— Ненавижу тебя.

Ксандер был лишён даже шанса на ответ, ведь я тут же вышла под проливной дождь, чтобы положить проклятые цветы на могилу друга. Но не думала я, что это будет так сложно.

Ведь каждый мой шаг был труднее предыдущего. А шум дождя сливался с шумом внутри, перекрывая вмиг все остальные звуки, когда я опустила на свежую могилу букет неприлично белых лилий.

Я не могла оторвать от них взгляда. Потому что знала: в складках чёрной обёртки спрятан конверт. Тот самый, который я не должна была отправлять. Тот самый, что сейчас расплывался кляксами на белом, смешивая в грязь слова, которые обязаны были спасти друга, но взамен уничтожили:

'Знаешь, малыш Пит… Ты ошибался. В этой истории особенной никогда не была я. Только ты.

Ты — с твоей нелепой добротой, с этой невыносимо солнечной улыбкой и упрямым умением не сдаваться, даже когда всё рушилось к чёртовой матери…

Ты был тем, кем я восхищалась.

Тем, кто не позволил мне подохнуть в ближайшей канаве, кто снова и снова вытаскивал меня из зада, даже когда я сама уже не видела ни единого просвета в своей никчёмной жизни.

Признаю, я зря это принимала как должное.

Ты оказался чертовски хорошим учеником, Пит. Ты научился даже большему, чем я хотела: отрастил достойный оскал и перенял умение бить на ощупь, но точно в цель. И, быть может, именно это спасёт твою шкуру однажды.

Но всё же теперь, когда наши пути расходятся, я прошу тебя: не становись таким же монстром, как я. У тебя ещё есть те, ради кого стоит оставаться тем самым солнцем, с которым я когда-то встретилась в самой мрачной из темниц.

Только ради тех, кто всегда ждёт тебя дома, стоит жить и умирать. И запомни: никогда, никогда не жалей тех, кого следует оставить позади ради их благополучия.

Так что, прошу, и меня не пытайся оправдать. Я та ещё стерва и, возможно, заслуживаю всё, что случится дальше.

И пусть, уезжая, я всё ещё не уверена, что научилась «любить». Но точно знаю одно: благодаря тебе я узнала, что такое дружба. И этот урок, Пит, мною был хорошо усвоен.

Пусть и с большим трудом.

p.s. Лисёнок не для тебя, дурак. Для твоей дочери. Почему-то я уверена: ты не назовёшь её на «Л».

И ниже приписка, выведенная моим почерком, но не моей рукой:

«Если вдруг захочешь попрощаться, приходи на закате в разрушенный храм в Ножевых. Я буду ждать».

Письмо, ставшее ловушкой. Письмо, за которое он заплатил жизнью. Письмо, в существовании которого виновата была только я.

Потому, сглатывая тяжёлый ком в горле, я просто не знала, как оторвать ноги от земли и уйти от могилы, в которой должна была лежать я, а не он.

Лица вокруг мелькали конвейером: кто-то топтался, шепча дежурные фразы, кто-то поспешно уходил, стараясь не задерживаться в этой вязкой скорби дольше положенного. А я стояла неподвижно, безвольно позволяя дождю хлестать по мне, а чёрным прядям змеями липнуть к лицу.

Мне даже казалось, что дракон на шее вновь ожил и душил меня, точно заставляя вернуться к своему новому «хозяину». Но я не могла заставить тело сделать ни шага.

Ведь я отчётливо почувствовала в полой груди странный удар, заставивший меня вдруг поднять взгляд и, сквозь мутную пелену дождя, зацепиться за фигуру в толпе.

Под чёрным зонтом, в идеально выверенной неподвижности, стояла высокая тень, вырезанная из иной, более мрачной материи. Я узнала его моментально и потому нахмурилась, не понимая, что он забыл на этих похоронах?

Райнер. Тринадцатый. Никто.

Ни одному из них не было места здесь, в этой омертвелой, залитой дождём реальности, среди десятков стражей, рыщущих кругом, как ищейки. И всё же мурашки побежали по спине не от холода, когда наши взгляды встретились.

Я могла поклясться: за холодным стеклом очков вспыхнула ртуть — быстрая, опасная, нечеловеческая.

Он не сделал ни шага. Только коротко, почти безжизненно кивнул — приветствие или прощание, я не поняла. Но стоило сморгнуть с ресниц капли дождя вместе с наваждением, как он исчез. Точно его и не было. Остался лишь дождь: густой, гулкий, как пульс в висках, сбившийся с ритма.

И именно поэтому я вздрогнула всем телом, когда кто-то вдруг подошёл сзади. Зонт застыл надо мной, защищая от дождя, а человек, не говоря ни слова, склонился к могиле и положил свежие цветы.

Белые лилии.

Идентичные моим.

Мои глаза, не проронившие ни слезинки, но налитые красным от лопнувших капилляров, взлетели вверх и поражённо встретили взгляд напротив.

Чёрные волосы. Невзрачное лицо. Но… никаких очков. Никаких теней. Только пальцы на ручке зонта были украшены артефактами, которые я узнала бы даже во сне.

И я выдохнула с облегчением, когда до боли знакомый, тёплый, но усталый голос тихо прошептал мне одно:

— Соболезную, цветочек.

Это было первое «соболезную», которое я услышала. Все прочие лишь обвиняли, допрашивали и плевали в спину. А от этих двух слов внутри что-то хрустнуло — глубоко, в самом тонком месте, там, где уже казалось, нечему ломаться.

Мне хотелось заорать на него за то, что он так глупо подставился, явившись сюда, но… вышел лишь тихий всхлип.

Губы дрожали. Сердце рвалось на части. И у меня было только десять секунд на то, чтобы броситься ему на шею и обнять так, словно иного шанса и не было.

До судороги. До дрожи. До проклятых, предательских слёз.

Винсент подхватил меня, легко удерживая одной рукой и прижимая к себе так крепко, что боль внутри на миг стала тише.

Один его вдох в мою макушку. Один мой всхлип, глухо утонувший в ткани его рубашки. И никаких слов больше не понадобилось.

Но даже дождь, стеной стоявший вокруг, не мог надолго скрыть нас от цепких голубых глаз, что уже смотрели в упор. Первым опасность заметил Винсент и, взглянув кратко на Ксандера, встретил его взгляд без следа страха.

— Пора домой, — произнёс Винсент низким, спокойным тоном. И, не обращая внимания на крики со стороны, он бросил в сторону зонт, а вместе с ним кольцо с пальца — прямо под наши ноги.

Мой короткий вдох ужаса. Миг борьбы — внутри и снаружи — и вспышка белого дыма, окутавшая нас, были синхронны. Но Винсент лишь крепче прижал меня к себе в тот миг, когда земля ушла у нас из-под ног.

Рывок. Полёт. Падение.

Перенос длился мучительно долго, будто сам Хаос по кускам вытягивал нас из топкого болота. Я была готова закричать, но крик увяз в горле — от ужаса или от дикого, почти животного восторга.

А потом — мягкий, последний толчок в спину, и нас выбросило в кромешную, но по-настоящему реальную тьму. Винсент вспорол её коротким росчерком рун и парой заготовленных за зубами заклятий, заставив пламя в факелах вспыхнуть с шипением.

Я судорожно хватала воздух. Вокруг — бесконечные полки с урнами, приторный запах сырости и ощутимая, давящая близость смерти. Всё это заставило меня прошептать голосом, полным невероятного трепета и ужаса:

— Это наш прототип телепорта?.. Неужели ты был уверен, что он сработает?

— Не совсем, — Винсент мрачно усмехнулся. — Но знал, что даже если мы погибнем, то хотя бы не по чужому сценарию.

Перемещение сорвало с него весь конспирационный облик, и передо мной оказался человек: уставший, живой, уязвимый. Я взглянула в обсидиановый глаз и легко убрала контрастно белый, влажный локон с чёрной повязки.

Пусть моя голова качнулась порицающе, но пальцы сами скользнули по его щеке — ведь я не могла иначе. Он поддался прикосновению, царапая щетиной мою ладонь, и это простое движение оказалось болезненно нежным.

— Ты сумасшедший. Это была очередная ловушка для Гидеона. Мне пришлось умолчать, что это я, ради возможности остаться на похоронах Питера, но…

Я споткнулась, сама не веря себе:

— Я признаюсь. И тебя перестанут искать. Так что… ты напрасно пришёл, Винсент. Тебе нужно уйти.

Маг, который вновь рисковал жизнью, чтобы меня спасти, замер под моим касанием. Однако руки на талии не думали отпускать меня так просто — наоборот, лишь крепче оплели меня в объятиях. Его взгляд почти обжигал меня непониманием, когда он замогильно серьёзным тоном спросил:

— О чём ты вообще говоришь, Лили? Мы сбежим. Вместе. Корабль уже готов, всё продумано. Наши планы…

— Разбились, — перебила я тихим шёпотом. — Из-за этого. — Я коснулась ошейника под мокрым воротом траурного платья. Металл холодил пальцы, будто напоминал, кому на самом деле я принадлежала. — В артефакт вплетён маяк, Винсент. И снять его может только Ксандер.

Так было проще: свалить всю вину на бесчувственный металл и дракона, чем рассказывать Винсенту всю сложность моей истории с Ариннити. Так было проще, и потому я лгала, надеясь оттолкнуть, но на деле хотела стать ещё ближе.

Я плевала на собственные желания, когда сухо произнесла то, что должна была:

— Но это уже неважно. Главное, что решение принято: я сдаюсь. По своей воле уйду с ними. Помогу им в их идиотской миссии, выполню то, что от меня требуется…

— Сдаёшься? — Винсент иронично изогнул бровь, но глаза оставались мрачными и настороженными. — Лили, ты серьёзно хочешь, чтобы я поверил, будто ты сдаёшься?

Его неверие было не насмешкой — знаком, говорящим о том, насколько хорошо он меня знал.

Я не умела сдаваться. Не умела подчиняться. Даже думать о том, чтобы склонить голову перед Ариннити, было невыносимо. Я всерьёз собиралась сжечь этот мир дотла.

Просто сначала мне действительно было необходимо добраться до пещеры Истоков. Мне нужна была сила, чтобы впитать источник и разорвать проклятого дракона вместе с его богиней, чтобы мы все сгинули в вечности, но…

Винсент смотрел на меня так, что в горле костью застряло моё же решение: уничтожить всё. До основания. И чувства к нему — тоже.

Потому что даже им я не могла доверять. Тем более ему.

Мои пальцы соскользнули с его щеки. Я отвела глаза, пряча в тени длинных ресниц то, чего он не должен был увидеть, а губы сложились в кривую смесь гримасы и улыбки.

— Не хотела тебя разочаровать, красавчик, но да, сдаюсь. И тебе тоже пора сдаться и уйти…

Я не знала, какие ещё слова подобрать, чтобы вынудить эту скалу сдвинуться с места. И потому потоком несла околесицу, лишь бы заставить его отступить:

— Послушай, у нас не так много времени. Ксандер вот-вот нас найдёт. А это не твоя война, Винсент. Не твоя история. Уходи, пока можешь! Дальше будет только хуже, — я спотыкалась, шёпотом произнося главное: — Мы не можем быть больше партнёрами, Винсент. Пожалуйста, давай вновь станем никем. Уходи и не возвращайся, слышишь?

И тьма древней гробницы словно отозвалась эхом на мою ложь, сделав её звучание страшнее любой правды. Только маг даже не шевельнулся. В его полуночном взгляде не было ни капли веры в мои слова, но он всё же спросил:

— Ты правда этого хочешь?..

— Да! — резко и громко отрезала я, будто рубанула топором, и тут же раздражённо закатила глаза.

И лишь через секунду поняла, что выдала себя с головой одним глупым жестом. А Винсент медленно расплылся в той опасной ухмылке, от которой у меня всегда шли мурашки по коже.

Я застыла, перестала вырываться — и поняла: я проиграла.

А он тихо, почти мурлыча, сказал:

— Лгунья.

Нельзя было с такой бархатной, обволакивающей нежностью произносить оскорбления, но у Винсента явно был талант.

— Ты сказала, что ещё не призналась им, кто ты на самом деле? — продолжил он тем же ровным, бесстрастным тоном, где не было ни обиды, ни обвинения. — Тогда мне остаётся одно: я продолжу играть Гидеона за тебя.

— Ты… — я выдохнула, чувствуя, как предательски дрожали пальцы. — Ты не имеешь права. Ты и так слишком далеко зашёл!

— Я всегда захожу слишком далеко, — равнодушно пожал плечами этот нахал. Его губы едва тронула усмешка, и он уже открыл рот, чтобы добавить что-то, но я не дала.

— Замолчи! — сорвалась я, и в моём тоне прозвенел страх, окрашенный злостью. — Не смей. Только не смей говорить, что собираешься поехать со мной!

Факела трещали на стенах, их блики плясали по его лицу, делая черты резче, а взгляд — ещё глубже. Он держал меня так, что воздуха между нами не оставалось, и всё же произнёс спокойно, почти хладнокровно:

— Я не это хотел сказать.

Сердце болезненно ударилось в рёбра, будто хотело вырваться, сбежать, разбить грудь изнутри. Я заставила себя вдохнуть, нахмурилась, пытаясь вернуть голосу твёрдость:

— Тогда… что?

Его руки медленно разжались, наконец отпуская меня.

Отпуская ситуацию.

Отпуская контроль, который он так яростно держал до этого.

Но его пальцы тут же, повторяя моё недавнее движение до мелочей, осторожно убрали с лица влажный чёрный локон, заправляя его за ухо.

— Хотел сказать, что я всегда видел в тебе не просто партнёра, Лили. Я видел в тебе своё будущее. Ты стала моей причиной, из-за которой я всё ещё встаю по утрам.

Губы его едва тронула улыбка — та самая, опасная и тёплая одновременно, — но взгляд остался невыносимо серьёзным.

— Думаешь, я так просто от тебя откажусь? Пусть я знаю: это только начало. И, наверное, ты на этом пути ещё не раз пошлёшь меня к чёрту, но… я готов принять каждую версию тебя. Светлую, тёмную, сломанную. Я готов выбирать тебя и идти за тобой — в хорошие дни и дни плохие. Всегда, Лили.

Он наклонился ближе, подхватил мой подбородок и сказал тихо, без дрожи:

— Ведь я люблю тебя, цветочек.

Его «люблю» вонзилось в грудь, как остриё — без замаха, но сразу насмерть. Оно рассекло кожу, пробило кости, пробежало по нервам и пронзило каменное сердце.

Насквозь.

На языке застыли слова о глупости, судьбе, роке — и в тот же миг рассыпались в пепел, когда Винсент поцеловал меня. Так бережно, будто это была молитва. Так отчаянно, точно клятва на крови. И ему было плевать, что будет «потом». Он смаковал звенящее от боли и нежности «сейчас», вплетая его в мои губы и заставляя меня поверить в невозможное.

В то, что под конец Ариннити нашла ключ к моему сердцу, научила его любить, страдать и гореть. Ведь мне было больно до жути, но эта боль наконец приобрела смысл.

Она делала меня живой. Сильной. Настоящей.

И если Винсент был частью моего страшного проклятия — то пусть. Потому что я впервые за всё время была благодарна Ариннити за эту болезнь, что оказалась так заразна. Она прорастала во мне всё это время, давая жуткие, пылающие метастазы чувств: тех самых, что однажды точно меня убьют.

Но не сейчас. Пожалуйста, не сейчас.

Ведь невесомая нежность, слова без смысла и смысл без слов были тем, что давало мне силы бороться дальше. Не только вопреки, но и для.

Для того чтобы было с кем переплетаться пальцами, стучать сердцами в такт и верить: как бы ни было сложно — это ещё не конец.

Ведь теперь я знала точно, кто мы.

Партнёры — по жизни.

Друзья — в безумии.

И любовники — вопреки, а не благодаря моему проклятию.

Потому, даже выходя из склепа с магом, побитые и изувеченные этой жизнью, мы всё равно не сгибались под гнётом пера той, что диктовала нам свои условия. Так мы в ногу шли навстречу десяткам вооружённых стражей, отцепивших кладбище, будто мёртвые и правда могли подняться по нашему приказу и вступить в бой.

— Ну что, умрём красиво? — хрипло усмехнулся Винсент.

Он до конца не верил, что Гидеон мог быть нужен Лео больше, чем Ксандеру — его труп за то, что он вновь украл меня у него.

— Нет уж, — я метнула в него смешливый взгляд из-под мокрых ресниц, — максимум эффектно: в луже крови и сарказма.

— Звучит как план.

— План, красавчик, в том, чтобы выжить, — выдохнула я, наперекор собственным мыслям. А после добавила с едкой, кровожадной ухмылкой маньячки: — И заставить их захлебнуться в собственной крови вместо нашей.

Винсент засмеялся, и его улыбка просияла, как солнце, которого я уже давно не видела из-за туч. Сжав ладонь крепче, он прошептал:

— Значит, будем жить уродливо и долго, цветочек. Всем назло.

И в этот миг я поняла: да, именно так — уродливо, неидеально, со шрамами и грехами, с ранами, которые никогда не заживут.

Но — жить.

Пусть за спиной клубился мрак прошлого, пахнущий пеплом и болью, пусть впереди ждал не свет, а ослепительная неизвестность, но пока его пальцы держали мои — я была готова ко всему.

Потому, когда Ксандер, увидев нас, смело шагающих навстречу, уже поднял руку, готовый к заклинанию, он вдруг замер. Его наточенный, как лезвие, взгляд дрогнул: он увидел двух безумцев, которые шли под прицелом дюжины стрел… и всё равно улыбались.

— Ты был прав, — сухо бросил Лео, скрестив руки на груди. — Он всегда возвращается за ней.

Его голос был полон раздражения, но в глазах блеснуло что-то горькое, неуловимое: зависть или злость, которые сложно было различить.

Мы подняли руки, иронично изображая жест сдачи, но в этом не было ни капли капитуляции. Мы не были пленниками. Мы не были жертвами. Наши пальцы, переплетённые друг с другом, держались крепче любых оков.

И в этом — в нашей дерзкой близости — скрывалась сила, которая страшила их больше, чем любое оружие и Хаос.

Так, подтверждая слова Лео, Винсент улыбнулся шире, поймал мой взгляд и задержал его, выдохнув вновь одно слово — простое, но звучавшее весомее всех приговоров, клятв и проклятий:

— Всегда.

В ответ призрачный смех Ариннити сотряс воздух, умело скрываясь в оглушительных раскатах грома. И чернилами дождя, на сером свитке небес, она вывела наш эпилог всего в пару строк:

«Ваше „всегда“ — это только секунда между страницами. А я уже ставлю точку и закрываю книгу, обещая одно: в следующей части я не позволю вам добраться до глупого хеппи-энда».

Гром стих. Воздух дрожал от напряжения.

И только тень, стоявшая в стороне, никем не замеченная, прочитав послание, едва заметно усмехнулась, позволяя себе одно короткое, сухое, но до странного многообещающее:

— Хм…