Дочь Ненависти: проклятие Ариннити

Глава 1 Приземление в грязь

Тело — тесная клетка. Из комнаты — только в кому.

То ли сразу добить, то ли вырезать по-живому.

Ты не вырастишь рай из геенны, цветы из тлена.

[из осколков и кубиков не возвести вселенной]

© книга теней // Вивиана

Мой краткий миг борьбы, учащённый пульс, внутривенный жар — всё это лишь отголоски задушенного страха внутри. Он парализовал меня на корню на ту бесконечную долю миллисекунды, пока я неслась сквозь мириады галактик.

И всё ради того момента, чтобы спустя мгновение меня вышвырнуло наружу унизительным плевком в незнакомый мир. Моё появление в нём было похоже на рождение нежеланного ребёнка, на подношение грошей нищему, чтобы потешить собственное самолюбие — столь же показушно и тривиально, как я того и ожидала от праведной богини Любви.

Я лежала полумёртвой на выжженной траве, не в силах пошевелить и пальцем, молча глядя, как медленно заливалось вычурным, неестественно ярким голубым цветом незнакомое мне небо.

Крестьянин, что набрёл на меня, решил, что я и вправду сдохла. И, как достойный представитель своего убогого вида, первым делом решил… надругаться над трупом.

Что ж, в каком-то извращённом смысле это было даже иронично. Женщины швыряли в меня проклятия, а мужчины — в грязь. Хоть какая-то стабильность была в этой вселенной.

Но мне пришлось собраться с силами и откинуть прочь бред о коматозном теле, которое было в шоке от столь чудовищных изменений в мире, гравитации и чувствах, внезапно вложенных в него.

Так что инстинкт самосохранения сработал за меня.

Я взревела — глухо, как раненый зверь, — и ударила. Врезала мужчине в нос с такой силой, что смачный хруст донёсся даже сквозь монотонный звон в ушах.

Непослушные пальцы крюками впивались в траву и землю, ломая до мяса непривычно мягкие ногти, которые пытались утащить меня подальше от ополоумевшего селянина и нащупать спасительные нити магических сил под кожей.

Всё было тщетно.

И я осознала там, судорожно хватая воздух губами, что действительно встряла. Глубоко, по самую шею, в болото бессилия и неизведанного до этого мига страха за собственную жалкую жизнь.

Мужик, матерясь на совершенно незнакомом языке, пытался добраться до меня загребущими руками. И когда одна из них — тяжёлая, цепкая и грязная — сомкнулась на лодыжке, что-то внутри сорвалось. А его фразочка добила окончательно:

— Не сопротивляйся, красавица.

Зря он это сказал.

Ведь в панике и бесконтрольном страхе я с размаху ударила его свободным сапогом прямо в лоб. Это заставило селянина с коротким криком отпустить несчастную ногу, которой я уже сознательно, хищно и точно добила его вторым ударом меж глаз.

И не убила я третьим лишь потому, что меня саму безумно колотило изнутри, словно в моём внутреннем мире вдруг произошло землетрясение магнитудой в десять баллов. И оно уничтожило меня, расплющило и превратило в нечто, чем я не могла являться по определению — обычным человеком.

Я, поднимаясь на шатающихся ногах, с минуту в шоке смотрела на руки так, словно сомневалась в собственном существовании, и просто наотрез отказывалась верить в произошедшее.

Разлетевшийся меж деревьев истошный вопль отрицания был чистым и абсолютным катарсисом, который закончился на самой высокой ноте ярким надрывом.

Но лопнувшая струна ещё долго вибрировала эхом во мне даже там, в тишине леса, когда я навзрыд дышала и пыталась собрать себя по кусочкам. Знала: не выйдет, как долго бы я ни собирала эти режущие осколки.

И со странной влагой на глазах, застилающей мне взор на бессовестно безразличное, но потрясающе красивое лазурное небо, я потерянным взглядом уставилась на коня моего несостоявшегося насильника.

Кобыла в ответ на вопль пренебрежительно фыркнула и затопталась на месте, заставляя прицепленную к ней телегу грузно поскрипывать. И мне не оставалось ничего иного, как разделить свою тяжёлую ношу ещё хоть с кем-то.

— Не сопротивляйся, красавица. — мрачно усмехнулась я, осторожно поглаживая гриву дрожащими пальцами.

К счастью, за это мне не прилетело копытом меж глаз.

Рабочая лошадь, повидавшая за жизнь немало дерьма, оказалась подходящим компаньоном — тем, кто мог помочь убраться подальше от этого леса, в котором меня навсегда прокляли.

И я из принципа прокляла лес в ответ. Пусть даже нужных сил во мне для этого уже не было. У меня в принципе больше никаких сил не осталось.

Ариннити вместе с моей магией, казалось, выкачала из меня нечто большее, чем просто могущество — она обнулила меня до состояния ничто, до самых примитивных настроек.

Их в щепки ломали мои память и знания, которые всё ещё были со мной. Из-за них я неизбежно начинала складывать в голове ужасный пазл: полноценную картину, в которую меня насильно запихнули против моей воли.

Ведь, добравшись до ближайшего поселения на украденной повозке, я в полной мере осознала, насколько всё плохо.

Проклятие богини Любви сделало меня воплощением мечты для каждого смертного мужчины, заставляя их влюбляться в меня поголовно и безотказно.

Просто кому-то хватало выдержки и сил, чтобы контролировать себя даже под действием проклятия. Другие же мгновенно превращались в животных, готовых перегрызть мне горло лишь за один случайный взгляд в их сторону.

И любовь, как оказалось, понятие крайне растяжимое.

Я осознала это в первый же день, когда один мужик с глазами блаженного идиота предложил переписать на меня всё имущество: три коровы, покосившуюся хибару и дочь, которую «всё равно не жалко». А второй, с тупыми вилами в руках и острой похотью в голосе, гнался за моей лошадью с криком:

— Постой! Я тебя так оприходую, что ты ходить больше никогда не сможешь!

И знаете, что было хуже всего? То, что они все действительно верили: это — любовь.

Однако вскоре мне пришлось узнать, что страшнее мужчин в этом мире были лишь женщины. Они ненавидели меня слепой, бездумной яростью. Некоторые — из-за ревности к мужьям, пускающим на меня слюни, а другие — просто из бессознательной злобы, заставлявшей их плевать мне в спину и проклинать то шёпотом, то дикими криками, что собирали вокруг слишком много любопытной толпы.

Я была поражена, что меня не решили сжечь на костре просто за то, что я посмела огрызнуться в ответ жене деревенского старосты. Та визжала на всю деревню, сверкая гневными глазами и порицательно тыкая в меня жирными пальцами:

— Ведьма! Сглазила мужа моего! Околдовала! Я тебе патлы вырву, чтобы другим неповадно было!

Мне было почти грустно осознавать, что она ошибалась. Ведь никакой ведьмой я не была, иначе выжгла бы ей глаза с радостью. Но после её угроз и криков я решила: заночевать в лесу мне будет куда безопаснее, чем оставаться среди этих добродетельных людей с вилами.

И в тот же вечер мне открылись все прелести бытия смертных. Потому что я узнала на собственной шкуре, как болезненно желудок может сворачиваться в тугой узел от голода, а тело — этот хрупкий, бесполезный кусок мяса — так быстро накапливать усталость. Она гнула меня дугой к закату поразительно прекрасного спутника местной планеты.

Глядя на градиент жёлтых, алых и фиолетовых оттенков, которые вырисовывали на облачном небе лучшие картины во вселенной, я думала о том, насколько же эта планета была прекрасна в творении Ариннити. Ведь то море зелени, буйство сочных запахов и диких, огромных цветов вокруг могли легко пленить мечтательные умы многих поэтов.

А я изгнанницей сидела в этом мире на колючем, старом сене и жевала зелёные, недоспевшие яблоки в тупом желании заглушить страшный голод и злость, что клокотала во мне от дикой несправедливости.

Оттого, что я, некогда всемогущая, оказалась выброшенной в чужой мир, будто старая половая тряпка. Богиня просто решила сжечь меня на запале моих же непомерных амбиций.

Но я верила — нет, знала: отец найдёт меня.

Бог Ненависти не забудет свою дочь. Я знала, что он вытащит меня из этих джунглей, спасёт от тупых дикарей и вернёт мне то, что было моим по праву — власть, силу и моего дракона.

Потому что без этого… я не знала, как жить.

И всё же жила.

Вот только утром, согнувшись в три погибели в густых кустах, я была этой жизни далеко не рада. Просто съеденные зелёные яблоки выходили мне тем ещё боком.

Моя гордость, некогда отполированная до зеркального блеска, теперь гнила где-то под коростой новой реальности. Ведь мне пришлось учиться воровать и выживать в этом мире так, как я только могла — криво и из рук вон плохо.

Потому что на деле, пока я не закрывала базовые потребности тела, мне было совершенно насрать на красоту местных пейзажей — в прямом и переносном смысле.

Очень быстро мой мир сузился до двух приоритетов: личная безопасность и сытый желудок. Последний особенно старательно напоминал о себе — глухо, мерзко урчал, словно изнутри меня выл какой-то мелкий, голодный демон.

Но и с первым пунктом всё было не так просто. За неделю меня трижды поймали за руку, когда я, как последняя дилетантка, пыталась вытащить что-нибудь съестное с лавок. И всякий раз меня отпускали, стоило купцам заглянуть в мои голодные глаза и влюбиться без памяти. Проклятие всегда работало безотказно.

— Ну постой же, милая! Дай хоть угощу… — блеял самый хитрый из них. Тот, что секунду назад под прилавком посыпал чем-то подозрительным свою выпечку, прежде чем протянуть её мне.

Спасаться от таких иной раз приходилось бегством. И давалось оно мне с чудовищным трудом из-за медлительности и слабости, которые достались вместе с этим телом, как ещё одно нелепое проклятие.

Мне буквально пришлось заново учиться делать всё, что раньше казалось закономерным. Вот только пока я наработала хоть какую-то ловкость и выносливость — прошло слишком много времени.

Я до сих пор не понимала, почему не сдохла в первый же свой проклятый год человеческой жизни. Ведь моментов, когда я замирала у пропасти, а то и оступалась, перелетая за край, было предостаточно. Каждое из них оставляло отметины на моей закостенелой душе. Вырубленные засечки из шрамов на тонкой коже по сравнению с этим — мелочь.

Но на деле всё, что тогда удерживало меня от падения в бездну, была одна-единственная мысль: конец уготован богам любым. Даже таким, как Ариннити.

И я пообещала ей, что сделаю его исторически запоминающимся. И, по возможности, чудовищно жестоким.

Хотя бы за то, что она додумалась бросить меня в самый отдалённый, глухой и забытый угол вселенной. В место, которое не значилось ни в одном из крупных галактических архивов.

Этот забытый дистрикт не имел в себе ни капли стратегической ценности, ни редких ископаемых, за которые стоило бы бороться. Планету даже не попытались узурпировать и впихнуть в жёсткие рамки космической империи порядка — она попросту была никому не нужна.

Из их книг я узнала, что местные обитатели считали себя полными сиротами в пустом и холодном космосе. Неудивительно, что их наука топталась на месте, словно слепая собака, бессмысленно бегая вокруг собственного хвоста. И потому здесь всё ещё процветал век глупого рыцарства — с мечами, луками и дешёвой честью.

Из всех возможных дыр для существования я выбрала ту, что нагло пыталась копировать цивилизацию — столицу Гвиннет. Портовый городишко с кирпичными крышами и узкими улочками, в которых слишком легко терялись не только кошельки, но и люди.

У столицы было сразу несколько весомых плюсов: высокие стены, прячущие от нечисти, от которой я уже изрядно набегалась за последние полгода, и невиданная роскошь — горячая вода в трубах! Для сельских людей с окраин это всё ещё было почти сродни магии, для меня — повод остаться.

Ради этой роскоши я была готова терпеть и толпы похотливых мужчин, и вечно злых женщин со странной модой: простолюдинки ходили в неприлично коротких платьях, а высокие леди, наоборот, прятали лица от солнца за кружевными зонтиками, а тела — за летящими шелками и обилием рюш.

Я иронизировала над их нарядами ровно до тех пор, пока впервые не нарвалась на проблемы из-за этого.

Всё произошло по причине глупого публичного спора с высокородной куклой. Та, посреди бела дня, плевалась в меня ядом за то, что я, видите ли, оскорбила её одним смеющимся взглядом, потерявшимся в слоях её чрезмерно пышных юбок. Они жили своей отдельной жизнью — развевались, как паруса на ветру, и с каждым шагом пытались прикончить хозяйку, запутываясь вокруг её каблуков.

— Простолюдинка! Ты смеешь смеяться надо мной? Надо мной⁈ — её голос звенел, как плохо натянутая струна, готовая вот-вот лопнуть. — Я Лили де Грентар — дочь герцога! Извинись немедленно!

Девчушка тонула в гневе так же нелепо, как и в оборках наряда. А я, вымотанная после трёхдневной дороги до столицы, с пустым желудком и мозгами, поджаренными солнцем до корочки, не выдержала и расхохоталась от глупости ситуации, едва не подавившись украденным яблоком.

— Ох, прошу прощения, леди, — выдавила я сквозь смех, — я перепутала вас с передвижной палаткой.

Шутка была слабенькой, но зато я почти хрюкнула, когда новый порыв солёного ветра заставил юбки раздуться до уровня самомнения их хозяйки. Девица залилась краской до корней волос и затряслась так, что рюши на томной груди затрепетали.

И, понимая, что слова закончились, а остатки достоинства унесло тем же ветром, она набрала воздуха и завизжала фальцетом:

— Стра-а-а-жа!

И тут же по её капризному писку ко мне устремились красавцы в синих дублетах — местная охрана порядка, с которой я ещё не успела познакомиться. И не хотела этого делать.

Потому моё яблоко полетело на землю, а я собиралась сорваться на бег, но не успела даже развернуться. Мужчина, на чьём дублете сверкали золотые звёзды, не церемонился: его арбалет взмыл и нацелился прямо в моё каменное сердце.

— Стой. Ещё один шаг — и он станет последним, — произнёс страж ледяным тоном, заставив даже раскалённый воздух дрогнуть.

Очевидно, я была безнадёжна. Ни время, ни проклятия, ни даже страх смерти не могли превратить меня в примерную девицу. Пиетета к высоким чинам во мне не появилось, а язык за зубами я держать не хотела принципиально. Потому и усмехалась слишком широко и спокойно для загнанной в угол.

— Ладно, сдаюсь, — произнесла я обманчиво мягко. — Но надеюсь, вы готовы к тому, что будет дальше?..

Они ещё не понимали, что скоро сойдут с ума, но я знала: их взгляды вот-вот затянет проклятая дымка, и с этой минуты каждый из них будет любить меня так яростно, как может любить только обречённый.

Вот только кто из нас был обречён: они или я?