Дочь Ненависти: проклятие Ариннити

Глава 6 Зима, похожая на весну

Нелегко страшиться своих желаний,

проводя губами по волосам.

Смертоносней яда, острее стали

аконит, цветущий в твоих глазах.

© Надежда Петрушина.

Так я обрела равновесие. Избавив себя от изматывающих походов по притонам и рынкам, я смогла заняться тем, что действительно приносило мне удовольствие: начала творить.

В тишине и мраке облезлых комнатушек, сменяемых каждую неделю ради безопасности, я выжигала руны, сплавляла металлы и вырисовывала схемы новых артефактов. И впервые за долгое время увидела плоды своей работы в виде золота, стабильности и уверенности.

Разумеется, я не забывала о Питере. Малыш получал свой процент честно и регулярно. Ведь он, втайне от учителей, продолжал снабжать меня запрещёнными фолиантами и, как мог, помогал мне с артефактами, в которые я погрузилась с ещё большим усердием.

Настолько, что через полгода я могла назвать себя едва ли не лучшим артефакториком во всей столице. Или, если начистоту, практически единственным. Потому что мало у кого хватало таланта, выдержки и, главное, дерзости заниматься этим в таких масштабах.

И у меня тоже не всегда всё шло гладко.

Мои изделия поначалу были капризны, нестабильны, а некоторые и вовсе взрывались в руках слишком ретивых клиентов. Но эта работа, при всех её рисках, кормила меня. Я больше не жила на украденных крошках, не сбивалась с ног в поисках места, где переждать холодную ночь.

Мои руки всё ещё были в ожогах и ссадинах, глаза — в тумане вечной бессонницы, а душа — в трещинах, но я держалась.

Мне оставалось только одно: не сбиться с этой тонкой, дрожащей нити, по которой я шла, как канатоходец над бездной. Нужно было просто не оглядываться, ведь там хранилось всё, что я так упорно пыталась забыть.

Казалось бы, простое правило. Однако даже с ним я порой не справлялась, когда меня так отчаянно тянуло вниз — туда, где хранились забытые обломки меня самой.

Забытые надежды той наивной девчонки, что когда-то верила в спасение. Верила, что бог Ненависти однажды вспомнит о своей дочери. Что он всё же отец, а не чудовище, и потому обязательно вытащит меня из этой грязи.

Но если бы он хотел — сделал бы это давно.

Ведь боги не опаздывают. Они просто решают не приходить.

И когда боль осознания этого факта становилась невыносимой, я ползла в ближайший бар и напивалась до состояния небытия. Чтобы не помнить. Чтобы забыть. Чтобы заглушить голоса прошлого звоном пустых бутылок и пьяным смехом чужих людей.

Мне казалось, это действительно спасает. Пусть и ненадолго.

Потому что утром я, как и любой смертный, снова должна была платить пульсирующей болью в висках, тошнотой и глухим стыдом. В тот вечер мне, пожалуй, было плевать даже на это.

Просто мрак во мне клокотал отголосками тех историй, о которых мне было приказано помнить, но которые уже, казалось, происходили не со мной, а с кем-то иным.

Кем была та девушка, то существо, которое смеялось всем богам назло и учиняло дестрой во имя того, кто так легко про неё забыл? Что осталось во мне от неё, кроме этого чувства брошенности и ненужности, что костью стояло в горле и не давало вздохнуть свободнее?

Я топила ответы на дне своего стакана, как в болоте. Топила мысли, вопросы, боль, пока не оставались только горечь алкоголя на языке и пустой звон в голове.

И потому, когда ко мне назойливо приставал какой-то особенно наглый тип, решивший, что его дешёвый парфюм и пьяная самоуверенность — это билет в мою личную трагедию, я почти не реагировала. После четвёртого стакана виски он был не более чем навязчивой мухой, упорно жужжащей у уха и мешающей тонуть мне в небытии. Надоедливый, бессмысленный звук, вызывающий единственное желание — раздавить.

И я в который раз повторила ему, почти по-хорошему, давая последний шанс уйти живым:

— Руки убрал. Я здесь не одна, понятно? Я сказала: «Отстань»!

Это был верх моей терпимости, которую я проявляла только потому, что знала: этот упрямец был далеко не так прост, как хотелось бы. Синий дублет орал об этом громче, чем он сам.

Других девушек, может, и обольщали их звания, выправка и власть. Меня же форма стражей вводила в стойкое, рефлекторное отторжение. И всё же грубить такому типу, даже вне службы, было опасно.

Этот самодовольный червь прекрасно это знал. Потому и продолжал лезть так нагло:

— Ну же, красотка, мы ведь встречались, да? Такие глаза я не мог забыть. Значит, судьба. Пора бы и познакомиться… — мурлыкал он якобы «бархатным» голосом, уверенный в собственной неотразимости, как в аксиоме.

Жаль, что я не могла позволить себе осадить его так, как хотелось. А то бы с радостью сказала, что встречались мы разве что в его влажных фантазиях… или в момент неудачного ареста.

Но эта его надменная улыбка доводила меня до кипения. Пусть я и контрастно холодно процедила сквозь зубы:

— Ты мне неинтересен, парень. Иди к тем куклам у стойки, они с радостью будут облизывать твои погоны за пару серебряных. А я тебе не по зубам. Отвали уже.

По моим меркам я была почти мила, даже предложила альтернативу. Но зачарованные проклятием Ариннити всегда были глухи к моим словам и жестоки, как на подбор.

Ведь в следующую секунду он схватил меня за руку и грубым рывком заставил обернуться. И в полутьме бара я прочитала в его лице всё: злость, уязвлённое эго, полное неумение принимать отказ.

Напряжение зазвенело в воздухе. И за миг до того, как я вновь позволила себе глупость — врезать стражу кулаком в нос, в эту маленькую пьесу внезапно ворвался третий актёр — без приглашения, но, увы, кстати.

— Вот ты где. А я тебя везде искал.

Голос незнакомца — мёд и корица, сладкий, но терпкий сок. Спокойный, как штиль, он никак не вязался с тем накалом, что бушевал вокруг ураганом.

Но словно по команде страж, державший меня мёртвой хваткой, отдёрнул руку. Он побледнел на глазах и отшатнулся, будто только что осознал, что схватил не женщину, а змею.

Мой инстинктивный шаг назад был попыткой к бегству, но я лишь попала в лапы другой беды, что пыталась меня спасти. Я вскинула подбородок вверх, и каменное сердце на миг сбилось с ритма, а он лишь усмехнулся одним уголком губ и произнёс с неуместной нежностью:

— Долго ждала меня?

Я смотрела на него снизу вверх всего секунду, но этого оказалось достаточно, чтобы провалиться в глубину его голубых глаз, как под тонкий лёд, где страх и притяжение шли рука об руку. Вдох вырвался шумно, предательски: в нём было всё — от непонимания до ошеломления.

Я чувствовала себя потерянной и найденной одновременно.

Особенно когда его рука небрежно, но уверенно легла на талию, будто он, чёрт побери, действительно делал это каждый день. И только тогда я поняла, чего он добивался этим странным спектаклем, и, пусть запоздало, но подыграла, выдыхая недовольно:

— Даже слишком!

Мой взгляд невольно возвращался к необезвреженной бомбе — стражу, всё ещё стоявшему напротив, взведённому до крайности. Но теперь, казалось, он начинал медленно, почти неохотно сдавать позиции при виде этого парня.

И это было, пожалуй, оправданно. Потому что высокий рост и литые плечи, на которые можно было возложить целый мир, однозначно внушали безосновательное доверие любому встречному.

Однако я всё равно не собиралась молчать, потому лично поставила жирную точку в этом фарсе:

— Я же говорила, что не одна!

— Да, говорила. Простите, я… я лучше пойду, — пролепетал страж и поспешно ретировался, не оглядываясь. Он испарился, пока его товарищи в углу уже вовсю ржали, глядя на нас, как на главных героев драмы, за которую не нужно платить.

И всё это произошло так быстро и просто, что я даже в некой растерянности вновь подняла взгляд на своего спасителя, обещавшего вскоре стать моей новой проблемой.

У этой проблемы были невероятные глаза, того нереалистично лазурного оттенка, который встречается лишь в самые безоблачные летние дни.

И пока за окном бесновалась вьюга, я, потерявшись в этих небесах, вдруг поняла, что хочу лета. Хочу тепла. Хочу глупой, невозможной смены времён года. Хотя бы на одну ночь.

— Я должна, наверное, сказать «спасибо».

— Зарвавшиеся стражи вне службы — нонсенс, — ответил он с той лёгкой ухмылкой, в которой было больше тепла, чем самодовольства. — Даже мне за него стало стыдно, вот и решил вмешаться.

В следующую секунду он отпустил меня из непрошенных объятий. Ведь знал, что права так фривольно вести себя у него было не больше, чем у того пьяного идиота.

Но именно в этот момент, когда эта буря в чёрной рубашке шагнула в сторону, я поймала себя на остром уколе разочарования. Почти досады. Тогда я поняла: он был моей новой неизбежностью на этот месяц.

— Значит… любишь играть в героя? — произнесла я с тем горьким, почти обречённым смешком, пока внутри меня всё горело и корчилось в болезненном восторге. А глупое, проклятое сердце сладко замирало при виде улыбки, ради которой было не жалко и умереть.

Ариннити в этот раз была извращённо добра, выбрав для меня столь красивого палача. Казалось, что и без этой магии, витавшей в воздухе между нами — терпкой, словно предгрозовой ветер перед бурей, — влюбиться в него было бы проще всего на свете.

— Совсем нет, но… я решил на один вечер сделать исключение.

— Исключения всегда ведут к правилам, мистер.

Я отвернулась в наивной надежде, что это наваждение отпустит меня, если на него не смотреть, если утопить это жуткое чувство в груди ещё одним стаканом.

Потому и подняла два пальца вверх, дав знак бармену повторить. Но, даже не оборачиваясь, я уже знала: этот незнакомец никуда не уйдёт. И что было страшнее всего — я этого не хотела.

— Зови меня Кса́ндер, — его голос был прохладным, как металл, но с той опасной глубиной, от которой мурашки бежали по коже. — И я точно знаю: героизм — это невыгодное вложение. Особенно если «принцессы», что попали в беду, сами лезут к драконам на рожон.

Мой смех был безжалостно утоплен в бокале виски, вместе с роем бабочек, что рождались в животе от одного косого взгляда исподлобья на него.

Его железный, если не сказать непробиваемый, каркас —облачённый в выверенный, безупречно сидящий костюм с лоском врождённой уверенности — говорил одно: он давно к этому привык.

Я же, напротив, сплошной хаос и предвестница апокалипсиса в одном лице. И потому давно уяснила: цепляло во мне остальных не тряпки на теле, а взгляд проклятых, чёрных глаз. Поэтому то, что я была ему не чета, было так же очевидно, как и то, что принцессой меня в потрёпанных штанах, где каждый карман прятал острое лезвие, было сложно назвать.

— Знаешь, Ксандер, ты гораздо больше похож на дракона, нежели тот слюнтяй.

Парень рядом, едва пригубив обжигающий напиток, бросил в мою сторону ответный взгляд невозможно голубых глаз.

— Значит, ты видишь больше, чем другие, принцесса, — странным и глубоким, как океан, голосом произнёс тот, кто так невесело при этом улыбнулся.

И ведь я не могла признаться ему, что от его голоса у меня так предательски замирал пульс, а к нему перманентно начинало тянуть, как к магниту. Всё это казалось изощрённой пыткой одной злопамятной богини, что подкинула меня этому «дракону» на растерзание.

И я знала: из его лап мне, вероятно, было не суждено выбраться. Но я просто ответила ему, с равнодушием пожимая плечами на перспективу собственной смерти от его рук:

— А ты, выходит, слеп. Я далеко не принцесса, — губы растянулись в усмешке, но ресницы предательски дрогнули, опускаясь вниз. — Меня зовут Лили. И, если уж на то пошло, я сама ем таких на завтрак, как тот страж, не жуя. Так что не стоило…

— Стоило. Даже если ты пошлёшь меня следом, но… — он помедлил, прежде чем доверительным тоном закончить: — Я правда надеялся, что ты тоже сделаешь исключение и потанцуешь со мной?

Я ненавидела себя за то, как легко он обезоруживал меня, пробивая любую мою защиту этой до безумия обаятельной улыбкой. Может, именно поэтому я становилась одновременно жёстче и уязвимее, когда заглядывала в море его глаз, что грозило накрыть меня прибоем. А я задохнулась, не выплыла и, похоже, даже не хотела спасаться.

Он протянул руку, не настаивая, просто оставляя её в воздухе — как шанс, как вызов, как петлю, которую я сама могла затянуть на шее.

— Я танцевать не умею, — произнесла я неоспоримый факт, а не отказ. Это была неприглядная правда.

Но брюнет лишь взглянул на полупустую площадку для танцев, затянутую облаком сигарного дыма, а потом наклонился ближе и заговорщицки шепнул:

— Никто и не узнает. Я, между прочим, неплохой учитель. Пойдём, обещаю не жаловаться, если ты растопчешь мои ноги вместе с моим сердцем.

И меня ведь нельзя было пронять таким самоуверенным флиртом. Нельзя. Но… я всё равно вручила ему свою руку, признавая, что он победил.

Я знала, что не стоило мне так отчаянно растворяться в его руках. Знала, что это лишь очередная ловушка Ариннити. Та, что начиналась с мягкого прикосновения и заканчивалась катастрофой.

Ведь что могло быть более ненастоящим, чем так медленно танцевать под талую, живую музыку? Что могло быть более фальшивым, чем этот долгий, пробирающий до мурашек взгляд глаза в глаза?

Мелодия стекала по коже, как тёплый дождь, а воздух между нами сгущался, будто пропитанный мёдом и чарами. Его ладонь на спине вела меня на удивление мягко, но беспощадно, не давая ни шанса оступиться или вырваться из этой ловушки.

А я, глупая и пьяная, и так на деле слишком глубоко пала, когда мои тонкие пальцы сами взлетали ввысь и рушили его бастионы по мановению руки, так извращённо нежно касаясь вскользь обнажённой кожи на шее.

Его мурашки были столь же очевидны, как и то, что его желание было лишь эхом моего собственного. И вспыхнувший лёд в глазах ознаменовал мой непостижимый рок, который всё-таки меня настиг.

Мне нравилось сдаваться ему без боя, когда он так чувственно целовал меня на том танцполе — так, будто я и вправду что-то для него значила. И эта зима, так похожая на весну, расцвела внутри льдом и застыла в пламени. А касания губ, рук и нежных вздохов очень быстро выходили между нами из-под какого-либо контроля.

Так моё необдуманное предложение он принял в ту же секунду, точно боялся, что я передумаю. Словно я могла ещё так просто прийти в себя после того, как он так упоительно целовал меня: у барной стойки, на морозе улицы, а после и в ближайшей гостинице. В неё мы ввалились пьяные друг другом и слишком разгорячённые для долгих серьёзных разговоров.

А я просто наслаждалась тем, как эта точёная стальная колонна плавилась под моими прикосновениями. Особенно когда я так порывисто покрывала его поцелуями, прижимаясь бесстыдно к нему всем телом и поспешно сдирала его кашемировое пальто в темноте номера.

Его стон в раскрытые губы говорил мне о том, что волк, круживший возле добычи, сам угодил в её капкан. И Ксандер тормозил меня, успокаивая словами да поцелуями, пока так отравляюще нежно держал моё лицо в своих ладонях и шептал рвано и горячо бессмысленные слова:

— Послушай… нам не обязательно спешить. Замедлись. Посмотри на меня…

Мой скользящий поцелуй по шее и ниже выбивал из него любые мысли, поэтому он так судорожно выдыхал:

— Проклятие, Лили.

Да. Я была ещё тем проклятием.

Ведь не слушала и не слышала его пустых фраз. Слишком вырос во мне тот прогрессирующий овраг желания, куда меня так неизбежно засасывало, пока пальцы мои так требовательно высекали стальные искры в нём, разрывая пуговицы его рубашки.

И вся его сдержанность так явно сходила на нет. Ксандер сам резко поднял меня на руки, прижимая к стене выточенным из огня и мрамора телом. Тогда пламя меж нами вспыхнуло и занялось по новой, пока я так жалобно стонала, требуя меньше слов и больше прикосновений.

Наверное, я просто не оставила ему выбора. Ведь он так сокрушительно вздыхал и лишь глубже всё погружался со мной в это безумие.

И страсть — ошибочна, я прекрасно знала это и сама. Но вся прелесть запретов заключалась в отчаянном желании их нарушить. И в пульсации тела под приглушённый стон, который мы больше повторить не сможем.

Так я хватала каждую искорку его с упоённой жадностью смертника, наслаждаясь каждым чёртовым моментом. Ведь пока мы бились на тех простынях в экстазе, я не находила, что ещё могло дать мне повод почувствовать себя по-настоящему живой.

Пусть я упрямо повторяла себе: «Я держусь, я держусь», но из груди неизменно вырывался сладостный, рваный стон, который дрожью проходил по всему телу от его восхищённого взгляда.

Так, зарываясь в чёрный шёлк волос, я даже была практически благодарна той, кого презирала. Ведь улыбка его, подобно мечу, лишала меня всяких прав, когда он так поразительно нежно целовал меня в плечо и поднимал на руки с тем трепетом, как будто я была не проклятием вовсе, а его благословением.

А после он бесцеремонно сорвал меня с постели и потащил в душ. Но не для того, чтобы закончить, а чтобы утонуть вместе со мной ещё раз. На этот раз — под обжигающе горячими струями, где плотный, влажный пар вежливо и тактично скрывал следы нового, дикого возгорания между нами.

И это было действительно увлекательное безумие.

Ведь я, ударяясь спиной о влажную плитку, шептала судорожно, хватая губами его дыхание:

— Ещё… ещё… и вечность — вот так… Пожалуйста.

Так тот миг стоил для меня, кажется, больше, чем все прожитые годы на этой крохотной планетке на отшибе галактики.

А с рассветом, замерцавшим за окном, мне так явно захотелось умереть. Потому что мы лежали там — нагие и изувеченные этой любовью, с бурным дыханием и безумием в крови, — и мне было мучительно больно осознавать: всему этому вскоре настанет конец.

И даже сквозь пелену страсти и усталости я так неизменно точно поймала тот миг, когда он ушёл на минуту в ванную. Этого хватило, чтобы я смогла сделать всё, чтобы выйти из этой комнаты живой.

Ведь я знала: ещё чуть-чуть, и его перемкнёт. Точно так же, как это было и со всеми иными до него.

Однако пока я не желала думать об этом. Мне было вполне достаточно просто лежать на его плече и бездумно рисовать на груди несуществующие узоры тех мечтаний, которым было не суждено сбыться.

— Эта ночь не должна заканчиваться. Останови её, пожалуйста, — шептала я слова, не имеющие никакого смысла и силы.

Они могли вызвать разве что эту тень ухмылки на лице уставшего дракона, который лишь крепче прижал меня к себе, уткнулся губами в мои волосы и тоже промурчал что-то не особо осуществимое:

— Зачем? Если эта ночь может перерасти в не менее прекрасное утро, которое мы с тобой благополучно проспим. А после будет не менее чудесный день, в котором я отведу тебя на завтрак…

— … Я бы не отказалась сейчас от вафель с клубничным сиропом.

Я дышала с ним в такт, медленно, глубоко, будто хотела пропитать все альвеолы его запахом. Этой невозможной нежностью, что сквозила между пальцев, пока он так мирно гладил меня по спутанному вороху чернильных локонов, а не пытался их вырвать да ударить меня побольнее.

От него подобного сейчас, к сожалению, я бы не вынесла. Потому что этот раз казался каким-то особенным — из-за взгляда его сонно-счастливого, который я неизменно чувствовала, гуляющим по моему телу, освещённому первыми лучами рассветного солнца.

До невозможности красивый и хрупкий момент, когда он с такой теплотой кивнул и тут же прибавил:

— В «Шато Ле Нор» самые вкусные вафли. Туда и сходим, да? — с лёгкостью придумывал он нам общие планы, когда я так неутешительно ухмылялась. И даже подняла на него вновь глаза, полные безмолвной тьмы и невысказанной правды.

— Вообще-то самые вкусные вафли готовлю я. Только по особым случаям, когда я… действительно счастлива, — выдаю я ему свой маленький секрет, который откровенно заставляет его тихо засмеяться и притянуть меня к себе ещё ближе.

— Тогда твои вафли станут моим самым любимым завтраком… — пробормотал он, до последнего сражаясь со сном, который делал веки его тяжелее свинца с каждой секундой. — … Но я, наверное, забегаю вперёд, да? Потому что сейчас… сейчас я просто хочу уснуть. С тобой. А остальное потом… потом…

И Ксандер всё же уснул. Пусть и не без помощи моего снадобья, которое я подмешала ему, пока он отходил.

Теперь же, оставшись один на один с этим беснующимся, сбившимся с ритма каменным сердцем, я всё ещё лежала рядом с ним, вслушиваясь в ровное, глубокое дыхание, будто в колыбельную, которую мне никто и никогда не пел.

А зимнее солнце всё так же светило в окно. Его руки — красивые, мягкие, лучистые — оставляли на моей одежде и коже нежность: такую хрупкую, но нестираемую. Такую бессмысленную, но всем нам, людям, необходимую. И мы с памятью её берегли, чтобы она берегла нас в самые одинокие из ночей.

Вскоре мне всё же пришлось подняться с кровати, молча собрав себя и вещи по частям. Но я всё равно непростительно долго и глупо топталась у выхода, с неуверенностью девочки-подростка решаясь на странный, необоснованный поступок.

Я решила украсть у него не только ночь, но и один сувенир на прощание: его серебряные часы на цепочке. Казалась простая мелочь, но я крала не вещь — я крала воспоминание.

Взамен же я оставила часть себя, положив в карман его пальто уже свой браслет-артефакт: простой обруч с высеченными на нём магией рунами. В его серебро было вплетено защитное заклятие от случайного ножа-бабочки под ребро. Это была моя новая разработка — ещё довольно сырая, но я уже успела невольно проверить её на себе и знала: она работает.

И, закрывая за собой дверь, я никак не могла вытравить из груди эту вязкую, глухую тоску. Но, шагая по морозу, я всё равно без конца прокручивала в голове воспоминания прошедшей ночи, которые клеймом отпечатались во мне.

Ведь кожа, волосы и пальто — всё впитало его духи. И это, казалось, тоже было сродни пытке. Потому я остановилась посреди широкого моста и, вцепившись яростно в перила, умоляюще прошептала:

— Перестань. Хватит. Выдыхай.

Мир перед глазами, словно саваном, был покрыт толстым слоем снега. Я же смотрела вдаль и видела лишь далёкое синее море, которое шептало мне с неутешительным вердиктом: после такой ночи нельзя было остаться прежней.

К (не)счастью, она осталась позади. Мне же оставалось переступить через собственные чувства и идти дальше.

Только чувствуя, как время утекает сквозь пальцы, я всё же не удержалась. Взгляд сам вновь скользнул к тонкой вязи минутных стрелок украденных часов.

Руки нащупали изящную резьбу на крышке, которую я не заметила сразу в полумраке: на ней был изображён дракон. Я провела по нему пальцем и осознала горькую иронию: один дракон уже служил для меня ошейником, а теперь я зачем-то собственными руками застегнула на своей шее новый.