Дочь Ненависти: проклятие Ариннити

Глава 20 Кто здесь мясник?

Ну и как — не боишься, что, всё это поджигая,

по итогу получишь лишь новое пепелище?

© Хедвиг

Я не увидела самого удара — только стремительный росчерк теней, слишком резкий, чтобы уловить его взглядом. Зато веер алых брызг, тонко окропивший кожу и линзы очков монстра, а следом глухой стук тела о каменный пол за стеной в коридоре — стали более чем красноречивым ответом.

Райнер даже не дрогнул. Он лишь педантично снял очки и стал неспешно протирать их от крови краем грязной рубахи. Даже не удостоив нас с Винсентом взглядом, окаменевших в глубине камеры, он произнёс следующую фразу с невозмутимым тоном, от которого ситуация становилась ещё страшнее:

— Скоро сюда стечётся ещё больше стражей. Мы уходим вместе или разделяемся сейчас?

Лужа крови растекалась по каменному полу завораживающе прекрасным в своей жестокости узором. Мой взгляд застыл на этом пятне, а мозг судорожно достраивал картины того, что скрывала стена. Тогда я поймала себя на мысли, что не уверена, хочу ли вообще выходить отсюда и видеть всё собственными глазами.

Но, замечая, как стремительно Винсент был готов разорвать с этим человеком любые связи, я сделала шаг раньше него и выдохнула без колебаний:

— Вместе.

Монстр, очевидно ожидавший иного ответа, поднял на меня стальные глаза. Они молча вспороли меня от стоп до глотки, но, даже с опытом хладнокровного хирурга, он так и не понял, что именно заставило меня произнести это слово.

Винсент же, заметно раздражённый и в то же время невозмутимый, затягивая чёрную повязку на глазу, бросил с той холодной иронией, что всегда была его оружием:

— Действительно. Подумаешь, на одного мясника в компании больше.

Но я чувствовала: нам нужен был ещё этот мясник, который, сверкнув неестественно ярким взглядом, вновь скрыл все чувства и эмоции до одной за стёклами очков. А после, без слов, повёл нас прочь из этой тюрьмы.

На тело стража, располовиненное ровно вдоль, я предпочла даже не смотреть. Скудный ужин, брошенный подачкой Пита, был единственным, что заставлял меня ещё переставлять ноги.

У других этих сил не было, так что мне приходилось порой быть опорой то для одного парня, то для другого.

Хотя Райнер, уходя от моей протянутой руки, сухо бросил:

— Я сам.

Спорить я не пыталась. Лишь раз, подхватив высокого парня на скользких от сырости ступенях, ощутила под ладонью, как его рёбра звенели, точно натянутые струны гитары. Настолько он был истощён, что казался сотканным из одних костей, упорства и… тех теней, что держали его лучше любых костылей.

Не понимая происхождения этой силы, я не могла не следить за ним. Хоть и держалась впредь лишь Винсента, который шёл, стиснув зубы, тяжело хрипя и, тоже не без причин, прижимая руку к боку.

И наша медлительность едва не стоила нам всего.

На последнем повороте перед обещанным тайным ходом дорогу нам перегородила пара стражей. Райнер уже рванулся собрать в кулак свои тени, но я резко ударила его по рукам, как какого-то непослушного мальчишку. Маг при этом поражённо уставился на меня, осмелившуюся на подобное.

Но это было не время выпускать чудовищ наружу. И тем более обращать внимание на вспыхнувший страх Винсента, который не успел меня остановить.

Куда проще было от бедра пройтись по коридору с улыбкой: самой обычной, тёплой, почти застенчивой. Она оказалась оружием куда страшнее клинка.

— Гляди-ка какая… — выдохнул первый страж, уронив челюсть и толкнув локтем товарища. — Милая, ты заблудилась?

— Нет, мальчики, — мой голос стал сладким, как патока. — Это вы заблудились. Там вечеринка уже в разгаре, а вы даже не в курсе. Меня послали… чтобы вас развлечь.

Впервые моё проклятие сыграло мне на руку: оно сделало улыбку притягательной, шаги мягкими, а голос нарочито соблазнительным. И потому я без малейшего сопротивления приблизилась к стражам, ощущая, как их настороженность тает, уступая место глупой, животной похоти.

Моё лёгкое, почти игривое объятие — руки на плечах, губы у уха, дыхание на шее — не вызвало у первого ни тени сомнений. Он даже не почувствовал, как его же клинок вошёл между рёбер. Только короткий хрип сорвался с губ, как последнее «почему?», на которое не было ответа.

Я просто выдернула из-за его пояса ручной арбалет, словно забирая положенную мне игрушку, и, не давая второму стражу времени опомниться, спустила курок.

Болт вошёл ему в глаз с глухим, мокрым хлюпом — звуком, который заставил Винсента на миг отвести взгляд. Но всё кончилось быстрее, чем улыбки стражей успели исчезнуть с лиц.

— Скажи, кого из нас ты называл мясником? — почти насмешливо поинтересовался Райнер, обращаясь к Винсенту.

Тот не ответил сразу. Его взгляд задержался на мне. На том, как я молча выдернула нож из спины ни в чём не повинного парня, вытерла лезвие о его куртку и привычным движением спрятала за пояс оружие. На губах у красавчика дрогнула ухмылка, в которой сплелись удивление и тёмное восхищение, но слова его прозвучали жёстко, почти с вызовом:

— Не пялься на неё. Иначе это звание будет моим.

Тринадцатый, с оскалом, достойным акулы, лишь качнул головой и неторопливым жестом поправил очки на переносице.

— У меня уже есть невеста, — произнёс он с затаённой теплотой в голосе. — Самая прекрасная во вселенной. Та, которую я должен найти, когда выберусь отсюда… Так что идём. Осталось немного.

Я, будто и не слышала ничего в гулком коридоре, лишь скользнула взглядом по ним обоим, но предпочла промолчать.

Ведь Райнер был прав: чёртовы канализационные стоки уже поджидали нас впереди, близкие и неизбежные. И мы шагнули туда, где вонь и сырость срастались с тьмой, обещая спасение ценой нового кошмара.

Я предпочла бы стереть себе память, чем вспоминать о том, как мы ползли по трубам, выбираясь из настоящего зада королевского замка. Всё ради того, чтобы, спустя ещё час блуждания в темноте и предобморочного состояния из-за местных ароматов, далёких от ванили, мы всё же смогли вырваться на свободу.

Мне пришлось сделать одолжение всем — потратив остатки своего драгоценного резерва на очищающие нас заклятия. Так мы, побитые и изувеченные, прощались с Райнером без тени сантиментов, ведь выполнили наше обоюдное обещание, которое я и подчеркнула нарочито небрежным тоном:

— Приятно было познакомиться, Никем. Надеюсь, больше никогда не увидимся.

За чёрными линзами очков будто мелькнул смешливый огонёк — или мне показалось. На деле он лишь молча протянул руку. Пожатие — формальное, но скреплённое пережитым нами дерьмом — длилось на миг дольше, чем я рассчитывала. Его пальцы держали крепче, чем следовало, и только после короткой паузы он пробасил в ответ:

— Взаимно, Никто.

Винсент, наблюдавший за этим с приподнятой бровью, молча закатил глаза. Однако Райнер и для него нашёл, что сказать напоследок:

— Советую увезти её из города этой же ночью. За то, что помогли мне, на вас однозначно объявят охоту.

Блондин, переживший пытки, допросы и гамму иных мучений лишь по моей вине, так нервно хохотнул:

— О, поверь, у нас и без тебя хватает причин, чтобы сделать это. Так что прощай. Нужна будет ещё помощь… — Винсент взял меня за руку, почти утаскивая от брюнета прочь, а после закончил с ядовитой улыбкой: — … к нам не обращайся.

Я же лишь раз обернулась, сама не зная зачем. Наверное, из-за нестерпимого жжения между лопатками от его провожающего нас взгляда ртутных, светящихся от Хаоса глаз. Перехватив его, я была почти уверена: он находился в шаге от того, чтобы ударить нас в спину, но… не стал. Почему-то.

— Как ты это делаешь, Лили? — глухо выдохнул Винсент, стоило нам подняться с каналов на жилые улицы столицы Гвиннет.

— Делаю что? — устало пробормотала я, едва ворочая языком. Наши шаги по брусчатке тонули в залитом свете звёзд и редких масляных фонарей.

— Влюбляешь в себя каждого встречного по щелчку? — произнёс Винсент без тени преувеличения. Он даже не взглянул на меня, только продолжал собирать свой мрачный пазл вслух: — Я заметил это ещё в клубе. Каждый мой друг, охранник, просто знакомый — они твердили о тебе неделями после мимолётной встречи. Я думал: совпадение. Но и сам… — он осёкся, голос дрогнул, но пальцы сжали мою руку крепче, — сам не мог уснуть ночами, думая о тебе.

Винсент обернулся через плечо, проверяя, нет ли рядом ненужных ушей. Однако ночь была тиха и интимно пуста, словно сама подталкивала нас обоих к признаниям:

— Не пойми неправильно, ты прекрасна, но… видно же, что ты никогда этого не хотела. Твой стиль общения, одежда, холод — всё от тебя должно отталкивать. А выходит, что даже самые бесчувственные ублюдки спотыкаются и не могут пройти мимо тебя… Почему?

Вновь простое «почему» оказалось ключом ко всем тайнам.

Я усмехнулась, когда, точно по сценарию, мы проходили мимо одного из храмов Ариннити. Их было разбросано по городу столько, что они уже воспринимались как грязь под ногами: привычная, обыденная, вызывающая лишь выученную мной назубок ненависть.

А я к этому времени так устала с ней бороться, что и не видела смысла скрывать эту гнусную тайну дальше:

— Потому что я проклята, Винсент, — тихо призналась я, кивая в сторону высоких шпилей. — Это всё одна злая шутка богини, которую я однажды послала на хер. А ей не понравилось. Она, видимо, по девочкам.

Я мрачно усмехнулась, но в этом смехе не было ни капли веселья. Винсент же не мог оценить всю полноту этой иронии без того ужаса, что довелось пережить мне. И я сама остановила его у ворот храма, даже не зная зачем. Мой взгляд просто вцепился в золотое солнце на фронтоне. Оно сияло даже в ночи, маня к себе заблудшие души, обещая им приют в объятиях Ариннити.

Потом я решительно посмотрела в уцелевший чёрный глаз мага. В нём ясно отражалось одно: он и вправду начинал верить, что я всё глубже погружалась в бездну безумия. И так явно тянула его за собой, произнося непростительно честно:

— Раньше я думала, что маги защищены от моего проклятия, — произнесла я почти шёпотом, будто признавалась не ему, а самой себе. — Но, честно говоря… теперь я ни в чём не уверена, Винсент. Ни в чём.

Улыбка превратилась в болезненную усмешку, пауза разорвала дыхание, и я, признавая страшный факт, выдохнула:

— Возможно, все твои чувства ко мне тоже — просто фикция, но…

Пальцы сами потянулись к его лицу, не спрашивая разрешения, не боясь шрамов. Я нежно коснулась изуродованной кожи и, делая неумелый шаг ближе к тому, от чего всегда бежала, вдруг прошептала, откатываясь к началу:

— … Но ничего бессмертного в этом мире нет. Всё рано или поздно падёт под стопой бога Ненависти. Важно одно: ты здесь и сейчас со мной?

То, как он слушал меня — не пытаясь починить, подчинить или превратиться в причину моих сомнений, — было почти бесценно. Ведь он, не понимая всей глубины моих слов, так бесстрашно произнёс клятву, которой я у него не просила:

— Всегда… — выдохнул он, притягивая меня ближе и обнимая.

Но, казалось, Винсент точно знал наперёд: это страшное слово из сказок обещало ему не вечность, а мучительное падение рядом со мной.

И, может, он вовсе не был тем, о ком я всегда мечтала, но оказался всем, что мне было нужно.

Потому что, когда я вольготно расхаживала по пустому храму, игриво поливая помпезные шторы и лавки прихожан горючим маслом и сладкими благовониями, он лишь наблюдал — с благоговением и мрачным пониманием.

Винсент не остановил меня, не произнёс ни слова, только в самом конце моего перформанса протянул мне церковные спички. Его губы тронула усмешка, и именно он чиркнул огонь, поджигая с моим кивком пламя, которое я породила.

— Бум, — беззвучно сорвалось с моих губ в тот самый миг, когда храм содрогнулся от ослепительного взрыва.

Наш изувеченный дуэт, затягиваясь одной сигаретой на двоих, с нежной любовью следил за полыхающим фейерверком моей ярости.

Я знала, что проигнорировать его Ариннити уже не сможет. Ведь это было объявление войны: той, которую я обрекла себя проиграть ещё задолго до этого момента.

Потому что горела не в пламени ненависти, а в его руках.

И, может быть, именно это безумие делало меня по-настоящему страшным врагом — врагом, что с нетерпением встречал тревожный звон колоколов, как приглашение к танцу на пепелище.