Дочь Ненависти: проклятие Ариннити

Глава 22 Щебень

Всё, что было написано прежде — пустая пена

на разок, на зубок; я месила, они глотали

это театр, спектакль — все знают, что смерть мгновенна

А не то, как все её раскатали.

© Ананасова

— Питер?.. — мой голос сорвался в беззвучном хрипе.

Я не верила глазам и всё же знала: случайностей не бывает. Его появление здесь не было промахом судьбы — это был нож Ариннити, вонзившийся мне в грудь. И от ужаса я застыла, будто кровь внутри обратилась в лёд.

Только рыжее солнце, видя мой неприкрытый шок, лишь на миг замер в дверях храма, но, сжав в кулак всю волю, смело двинулся вперёд.

— Лили… я получил твоё письмо. И…

Голос парня дрогнул, когда он оглядел храм: разбитые осколки алых витражей валялись повсюду, точно разбросанные лепестки окровавленной розы. Он не понимал, что здесь произошло, но всё же нашёл силы усмехнуться:

— Ну и местечко ты выбрала для встречи.

Эти глаза — зелёные, как весенняя листва, глупо честные и открытые — смотрели только на меня. И не видели той, что стояла за моей спиной. Ту, что на самом деле и позвала его сюда.

Ариннити, сидя на алтаре, всё так же мрачно усмехалась, и её взгляд, полный едкой насмешки, прожигал мои лопатки, как окурки сигарет.

Мне было плевать на неё, плевать на её торжество. Я шагнула вперёд, навстречу другу, идущему ко мне вдоль скамеек по узкому коридору в центре.

— Проваливай, Питер! — глухо рявкнула я, срываясь, когда наши взгляды встретились. — Ты зря пришёл, ясно? Вали отсюда!

И он улыбнулся — наивно, нелепо, по-мальчишески, почти как раньше. Так, будто моё «вали» было заботой, а не криком отчаяния.

— Брось, Ли, — он поднял вверх моё проклятое письмо, очевидно искорёженное рукой богини. — Думаешь, я уйду после таких слов? Нет. Прежде я обязан… извиниться.

Я задохнулась, осеклась, и гневный крик, готовый сорваться с губ, захлебнулся во мне. Вместо него к горлу подкатил предательский ком. Я захлопнула рот, будто боялась, что стоит мне заговорить и выльется всё: боль, страх, вина.

Я не хотела слышать эти слова от него. Не здесь. Не сейчас. Не под проклятым взором той, что смотрела на это бесплатное шоу, как критик в театре, взвешивая каждую нашу эмоцию и, презрительно кривя губы, думала: «Слабовато играют».

Но это была не игра, а жизнь. В ней не оставалось места для сантиментов.

— Ну почему до тебя с первого раза не доходит⁈ — выплюнула я сухо, пальцем указывая на дверь. — Уйди уже!

Достигнув Питера, я, не смущаясь того, что парень давно стал выше меня на две головы, грубо схватила его за локоть белой рубашки и почти силком потащила к выходу. Но всё, чего добилась, — искреннего удивления на его лице.

Долбанные тренировки явно шли ему на пользу: его тело не сдвинулось ни на дюйм. Он спокойно перехватил меня за плечи и, наклонившись ближе, вынудил встретиться с ним взглядом. Его глаза горели тревогой, но не страхом.

— Нет, Лили. Хватит убегать, — пальцы сжали мои плечи крепче, и голос знакомого мне мальчишки вдруг стал до странного взрослым: тихим, но непоколебимым. — Я должен сказать, даже если ты проклянёшь меня за это.

В этот миг мне захотелось заклеить ему рот, лишь бы не слышать продолжения. Но он слишком многое перенял у меня — и упрямство, в том числе.

— Я был неправ. Тогда, в тюрьме… когда бросил тебя одну. Я оправдывал себя приказами, страхом, любовью — всем, чем угодно, только не своей жадностью. И уже спустя час… — он вздохнул, давясь собственным кадыком, но с болью признался: — Я не понимал, как смог так легко предать тебя.

Я понимала. И с ненавистью смотрела ему через плечо, видя, как Ариннити умопомрачительно элегантно и неспешно двинулась в нашу сторону. В каждом стуке её каблуков слышался тик секунд, которые утекали сквозь пальцы.

А Питер, захлёбываясь в эмоциях, всё говорил:

— Ведь именно ты… ты показала мне, кто я есть и кем ещё могу стать. Ты научила меня драться до конца. Научила меня дружить — до конца… — он сглотнул, и голос сорвался. — Для меня ты всегда была больше, чем просто подруга. Ты моя семья, Лили. Сестра, которую я сам себе выбрал. Прости меня, пожалуйста…

Я мотала головой, умоляя его замолчать. Соль уже жгла глаза, грозила сорваться с ресниц, и я вцепилась зубами в губу, чтобы не выдать себя. Я не могла позволить слезам пролиться.

Не могла…

Пока он не притянул меня к себе, обняв так крепко, будто хотел защитить от всего мира. И я молча обняла его в ответ, на одну секунду позволив себе то, чего боялась больше всего: проявления слабости.

— Дурак… — выдохнула я сипло, уткнувшись лбом в его плечо. — Зачем распинался? Я… давно простила.

Питер всхлипнул и, пытаясь спрятать это за смешком, произнёс:

— Ну не зря же я репетировал всю дорогу, — а затем почти шёпотом добавил: — Но я хотя бы честно могу пообещать одно: больше никогда… я никогда не оставлю тебя одну. Обещ…

Это запретное слово обрубилось в воздухе на полуслове, как только с моих ресниц, опущенных вниз, сорвалась одна-единственная слеза.

И время остановилось по её приказу. Воздух сжался в груди до боли, сердце замерло, и весь мир потонул в гулкой тишине.

Я уже тогда знала: обещание, которое он пытался дать, априори не могло быть сдержано. Но всё равно почему-то глупо цеплялась за момент. Всё равно зачем-то незаметно украла его письмо, спрятав конверт в карман плаща.

Пока не услышала этот вкрадчивый, сочащийся ядом шёпот:

— Каменное сердце, говоришь?.. Одно маленькое трогательное представление и, кажется, я отчётливо слышала, как от него остаётся только кучка мелкого щебня. И ты сама похоронила себя под этим обвалом.

— Ариннити… — глухо выдохнула я, выбираясь из объятий своего застывшего во времени друга.

Скользнув взглядом по рыжим прядям, по смешному конопатому носу, я почти убедила себя: он был всего лишь ещё одной марионеткой в руках Ариннити. Инструментом, созданным для того, чтобы ударить меня больнее, чем любая стрела. Но признать вслух, что она попала в цель, значило признать поражение.

Поэтому я выпрямилась, собрав осколки своей гордости, и произнесла холодно, отчётливо, будто каждое слово было лезвием:

— Не обманывайся. Это всего лишь щенок, что увязался за мной. Шантажировать им меня не выйдет. Для меня он — ничто.

Глаза мои непроизвольно закатились, как всегда, когда я лгала. Однако Ариннити этой моей особенности не знала, но всё равно так неоднозначно хмыкнула, складывая руки на пышной груди.

— Неужели? — голос её лился сладкой патокой. — А если я дам тебе настоящую мотивацию, Ли-ли?..

Она протянула моё новое имя с насмешливой издёвкой, а затем, с застывшим лицом, произнесла:

— Либо мы заключаем сделку, либо ты уже никого не спасёшь. Себя — в том числе.

Я пренебрежительно усмехнулась, будто её угроза звучала абсурдно. Но в то же мгновение инстинктивно заслонила Питера своим телом. Глупый жест, бессмысленный порыв, который действительно не спасёт никого.

— Смешно. Угрожаешь мне тем, чего я сама искала всё это время: смертью?

Ариннити склонила голову набок, вновь сокращая между нами дистанцию так, что мне объективно хотелось попятиться. Ведь я переставала понимать, что этой чёртовой богиней на деле двигало.

— Я тоже училась у тебя, — почти ласково процедила она. — И мне жаль, что твой талант тухнет на этой крошечной планетке впустую. Ведь… — её губы дрогнули в почти печальной усмешке. — Ты ведь понимаешь, что мой брат нашёл тебе замену в тот же миг, как ты исчезла? Уверена, он даже не пытался тебя искать. Ты ему никогда не была нужна.

Она улыбнулась шире, когда я вздрогнула — не телом, а всей душой. Потому что Ариннити невольно ткнула пальцем в ту уродливую рану, которая никогда не заживёт. И богиня ковыряла её с наслаждением маньяка, пока нежно обнимала меня за плечи со спины, вновь не давая даже шелохнуться моему телу против её воли.

— Ты всегда была игрушкой, Ли-ли. Сначала его. Теперь — моей. Разница лишь в том, что я хотя бы понимаю твою ценность, — её тон внезапно стал сладким, почти нежным: — Потому я в последний раз даю тебе выбор: ты встанешь на мою сторону добровольно или… предпочтёшь насилие?

Её пальцы медленно скользнули к моей шее, обвивая её с той коварной нежностью змеи, с которой невозможно было понять, собиралась ли она впиться в мои губы или сломать шею со смачным хрустом.

Наши взгляды сцепились — искры полетели, воздух стал горьким, точно пропитанный озоном перед грозой. И я усмехнулась, выплёвывая слова без тени страха:

— Убивай уже. Мне стало скучно. Если честно — всё время было.

Ариннити ещё миг изучала моё лицо, точно выискивая трещины в маске равнодушия. И вдруг её губы дрогнули в коварной улыбке, а лёгкий кивок выглядел как подписание моего смертного приговора.

— Как скажешь, милая.

Резкий рывок заставил мою шею хрустнуть, а голову — дёрнуться в сторону, почти на излом. Но она не добила. Нет. Богиня развернула меня лицом к месту, где застыл Питер — мой первый друг. Он с трепетной нежностью обнимал призрака, которым я когда-то была.

— Как ты там говорила? Ах да…

Ариннити любовалась, как мои чёрные, беспристрастные к смерти глаза в ужасе расширились, когда её шёпот коснулся моего уха:

— Б-у-м.

Тройка колец на пальцах Питера — те самые, созданием которых он так гордился, — провернулись и активировались, как сорванная чека.

Вспышка света. Взрыв. И лютый грохот.

И весь мой мир разлетелся на осколки. Я ослепла, оглохла и не могла сделать вдох. Ужас застрял костью в глотке, распахнул рот, но мешал завопить в голос.

Артефакты обязаны были разорвать нас обоих. Я обязана была сдохнуть. Превратиться в фарш, как и Питер, но…

Ариннити защитила меня от ударной волны, но не собиралась защищать от всего остального, хлестнувшего по мне с силой леща.

Кровавые ошмётки — куски плоти, лоскуты кожи, осколки костей — ударили в меня, как камни, липкими шлёпками оседая на лице, в волосах, застревая на ресницах. Запах горелого мяса и крови ворвался в лёгкие — металлический, тошнотворный.

Я стояла — живая. В его крови. В его останках. Живая, потому что так захотела она. Но мечтавшая сдохнуть в тот момент — как никогда прежде.

В ушах стонал гул взрыва, контузившего меня всерьёз, но сквозь него я слышала смех. Её смех. Лёгкий, мелодичный, как у влюблённой женщины.

Ариннити отшатнулась от меня, когда меня с шумом вывернуло на пол. Я упала в тот же миг, как её нити отпустили меня, — на колени, в грязь, кровь. И, сотрясаясь от дикой дрожи, начала рвать ногтями кожу, волосы — всё подряд. Я хотела содрать с себя этот кошмар, но он въелся в меня, как яд.

— Нет-нет-нет… — шептала я, губы дрожали, зубы стучали, и я уже не слышала себя. Голос срывался в крик. — Верни его! Верни! Ты не можешь — не смеешь — он… он…

Истеричный смех богини и моё судорожное рыдание смешались, звуча в унисон.

Но в висках молотом гремели мысли: он был рядом, он был жив, он держал меня в объятиях — и вот его больше нет. Не было Питера. Была только тёплая слизь на ладонях, когда я вслепую пыталась нащупать хоть что-то…

Но ничего. Лишь липкий кошмар и нескончаемый звон в ушах.

А она стояла рядом и, смакуя моё падение, с холодной усмешкой наблюдала, как я корчусь в этой агонии.

— Видишь? — её голос звучал мягко, но от него мороз пробегал по коже. — Мне даже не понадобилась вечность, чтобы раскрошить твоё «каменное сердце» до сырого мяса. Так что сдавайся, Ли-ли. Или я вновь найду то, что сделает тебе больнее любого ножа.

Моё тело сковало льдом, а душа застыла в пламени, рассыпаясь от всей жестокости её правды в пыль. И я больше не желала бороться. Лишь молча, с чудовищным безразличием, смотрела пустым взглядом, как в храм, выбив створки, врывалось целое полчище стражей, прибежавших на шум взрыва.

Крики, приказы, десятки арбалетов, в который раз нацеленные мне прямо в грудь, — всё звучало гулким фоном, не доходя до сознания. И только чужие руки, которые я помнила наизусть, вздёрнули мой подбородок и заставили меня на миг ожить, вновь сфокусировав взгляд.

— Ты что натворила, Лили?.. — хрипло прошептал Ксандер, в ужасе оглядывая меня с головы до ног.

Всхлип застрял в горле, превратившись в горький, истеричный смешок. И правда, которую я до последнего отрицала, стала очевидной:

— Проиграла богине. Опять.