Дочь Ненависти: проклятие Ариннити

Глава 17 Многогранный лед

Эти игры — как лёд и пламя, только люди слабее стали.

Закаление чаще слабит, чем даёт ещё больше сил.

© Фруктовый пунш.

Хрупкий лёд звучно потрескивал в стакане золотистой жидкости, красиво переливаясь на свету яркого полуденного солнца. Оно освещало через ветровое окно личные апартаменты бастарда в королевском дворце, но, смущаясь напряжения в комнате, предпочитало попеременно прятаться за облаками.

Мы зализывали раны после глупой драки в тронном зале, каждый по-своему. На белых диванах, уютно выстроенных зеркально возле помпезного камина, Винсент марал кровью ажурные подушки избитыми костяшками пальцев. Я же, сидя рядом с ним, всё ещё в наручниках, осматривала на свет пострадавший протез.

И кристальная голубизна моего шедевра пошла бы трещиной, если бы я не предусмотрела и не сделала его противоударным. Так что, убедившись, что артефакт не пострадал, я выдохнула с тихим облегчением:

— Функции в норме. Краснота зрачка исчезнет вместе с фингалом. Но тебе бы перестать испытывать протез на прочность.

Я приложила к его глазу полотенце со льдом, спасая от отёка. Блондин, ставший ещё более пугающим с этим красно-голубым контрастом в радужке, улыбнулся мне в ответ так несоизмеримо мягко:

— Пустяки, цветочек. Если это повод побыть с тобой подольше — я не против.

Где-то рядом иной лёд хрустнул, словно тонкая корка на замёрзшей реке — это было терпение некоторых в этой комнате.

— Могу закончить начатое, вдруг понравишься ей ещё сильнее, — низким тоном бросил Ксандер, застывший у зеркала, у которого он тоже оценивал масштаб бедствия после своего личного землетрясения.

Ведь Винсент победил его. Дважды. Не ему же я помогала зализывать раны.

Лео хмурился, не понимая, почему это так больно задело его друга. Однако, как опытный дипломат, выступил белым флагом между двумя баррикадами:

— Закончили? Славно. Давайте уже перейдём к той части, где мы обсуждаем спасение мира…

— … И добываем для тебя трон? — между прочим, вбросила я, делая вид, что это просто невинное уточнение. Лео, оскалившись, отсалютовал мне стаканом виски и осушил его, будто я сказала тост.

— Обязательно, Лили. Но прежде мы исполним данный мне Ариннити приказ и вернём магию в мир.

Я захлопнулась, как шкатулка, при звуке её имени. Очень кстати. Потому что история Лео тянула на многотомник.

Он начал с той самой сказки, что Винсент рассказал мне недавно. При этом мы с ним синхронно обменялись быстрыми взглядами, ведь и без бастарда помнили каждое слово. И именно это совпадение было тревожным.

История о том, как жажда власти и нелепая любовь поставили точку на целой эпохе, заперев в самом сердце планеты всю мощь Хаоса, будто пробкой бочку, наглухо перекрыв мирозданию дыхание. Люди задыхались медленно, вынужденные учиться выживать без того, что было основой самой жизни: без магии.

По словам бастарда, те крохи силы, что ещё просачивались сквозь трещины льда, под которым были скрыты пещеры Истоков, с каждым годом становились слабее. И когда поверхность озера зарастёт окончательно льдом, это неминуемо приведёт к смерти всего живого.

Процесс был уже запущен. Он отражался на всей планете целиком, порождая тех тварей, которые вряд ли бы просочились сюда, если бы не истончившаяся завеса между мирами, делавшая мир смертных таким уязвимым для скверны.

Я сама была той скверной, что уничтожала раньше целые галактики. И видела её следы, пока блуждала по этому миру неприкаянной душой, ищущей безопасное место. Слышала, как тревожно шептались на улицах об этом. Помнила, как сам Винсент, услышав о моём возможном побеге, так явно испугался того, о чём сейчас говорил бастард:

— Понимаешь, эта дрянь влияет на всех. Она порождает болезни, которые не могут вылечить врачи. А маги… — Лео скользнул взглядом в сторону мрачного Ксандера, но решил сказать о себе: — Когда-то я владел магией, но теперь от моих сил остались жалкие крохи. И если ты не поможешь нам, Гидеон, миру придёт конец в течение пары десятилетий. Ведь ты, как ни крути, тоже избран богиней.

Винсент, к которому напрямую обращался бастард, не выдержал и рассмеялся от абсурдности слов. Мне хотелось подхватить этот смех, но в горле застрял только один беззвучный, злой вопль: «Да пошла бы она, ваша богиня!»

Но благодаря шулеру рядом я не значилась в списке важных, и мой взгляд намертво застыл на стакане, который я не помнила, как опустошила наполовину.

— И как, позволь спросить, ты это определил? Накурившись дурман-травы? — лениво поинтересовался Винсент, всё ещё не веря ни в богов, ни в предназначение.

Лео нахмурился, и в комнате сразу стало темнее, будто тучи за окном украли свет. Спокойно, без тени улыбки, он показал Винсенту средний палец. Массивный перстень с солнцем, заключённым в круг, блеснул в полумраке. Это был тот самый религиозный знак фанатиков Ариннити, из-за которого я и оказалась на этой жалкой планете.

Моя губа презрительно дрогнула, когда он с ледяной серьёзностью произнёс:

— Молился в храме богини. И она послала мне видение: три ключа: мой перстень, древнее ожерелье семьи Ксандера и твой чёртов артефакт, откроют пещеры Истоков. Но только вместе с их хозяевами. Поэтому ты нужен нам.

— Что за артефакт? — безэмоционально поинтересовался Винсент, не убеждённый его речами, но тонко чувствовавший накал внутри меня, поднимавшийся с каждой секундой.

Ксандер, зная, что до этого дойдёт, не стал тратить слов. Просто, не отрывая взгляда от равнодушной бездны моих глаз, расстегнул манжету и обнажил руку.

Серебряный браслет-артефакт, подаренный мной взамен часов, прочно сидел на его запястье с той самой ночи.

И камень в груди откликнулся тяжёлым, болезненным ударом, будто напоминая, что некоторые вещи невозможно вернуть: время, веру и возможность всё исправить. Но снова сердце не могло победить разум.

Холодным голосом, в тон моим мыслям, произнёс Винсент:

— С какой стати мне ввязываться в вашу авантюру? За стенами столицы бойня, кишащая нечистью, а вы предлагаете мне лезть с вами на Север? Вы не безумцы — вы самоубийцы.

Ксандер впервые оторвался от окна, медленно прошёл вперёд, чеканя каждое слово, словно клинок, готовый перерезать тонкую нить чьей-то судьбы:

— А кто сказал, что у тебя есть богатый выбор? Либо ты гниёшь за решёткой до конца дней, либо приносишь непреложную клятву, что пойдёшь с нами. Решай.

То, как он навис над диваном, на котором вальяжно раскинулся Лео, вцепившись в спинку так, что костяшки побелели, говорило куда больше, чем слова: он желал, чтобы тот отказался. Это дало бы ему законный повод уничтожить Винсента — медленно, методично, с безупречным правом превратить его в ничто. Но…

Я, до этого момента просто беспристрастная зрительница, вмешалась в разговор совершенно бесстыдным образом — элегантно перекинув колено с ноги на ногу. И тем самым приковала к себе безраздельное внимание всех, как по команде.

Всё, чтобы просто нежным, вкрадчивым голосом спросить:

— А где третий ключ? Вы показали только два. Третий — твой, Ксандер, — я медленно подалась вперёд, ставя на стол пустой стакан из-под виски так, будто это не более чем случайный жест. Хотя на самом деле каждое движение было рассчитано, каждая тень улыбки и взмах длинных ресниц — тонкая игла, вонзающаяся в его самообладание. — Так что ты забыл в этой сказочке? Как создал то заклятие? И… о каком, мать твою, драконе ты заикнулся в тронном зале?

В комнате повисла вязкая тишина. Лео, откинувшийся на спинку дивана, переводил настороженный взгляд с меня на парня. Винсент был рад, что я эффективно сместила удар с него на командира, но пальцы его жёстче обхватили стакан — теперь он тоже ждал ответа, в котором чуял подвох.

Ксандер замер, вцепившись в мои глаза так, словно всё вокруг перестало существовать, и мы остались лишь вдвоём в этой гулкой, пропитанной напряжением комнате. А после уголок его губ дрогнул в усмешке, когда он произнёс с опасной мягкостью:

— Ну подойди. Покажу то, что ответит на все твои вопросы…

Моя вскинутая в недоверии бровь заставила его сделать едва заметную паузу. Его взгляд медленно скользнул вниз — к моим наручникам, чьи мириллитовые кольца уже врезались в кожу, оставляя на запястьях болезненные кровоподтёки. И это дало ему повод добавить больше мотивации для меня сделать первый шаг:

— … И заодно избавлю тебя от этих железок.

Винсент был явно против этой затеи. Он сделал вдох, чтобы выдать что-то язвительное, но я только коротким движением головы дала понять, что мне не нужна защита — и уж тем более спектакль на публику.

Я поднялась и пошла, чувствуя, как взгляд впивается в спину, но не позволила себе ни намёка на колебание. Мне нужны были ответы, а не игры в осторожность.

Плевать, что воздух между нами с Ксандером извечно был насыщен чем-то, что невозможно описать словами — смесью старых обид, взаимного вызова и тихой угрозы. Я просто подняла скованные запястья перед ним, требуя, чтобы мириллит исчез.

Ксандер даже не пытался скрыть удовольствие от моей вынужденной близости. И, не нарушив молчания, не отрывая от меня взгляда, создавал череду ломаных рун быстрыми пальцами.

Магия дрогнула в воздухе, тонкой вибрацией пробежав по нервам волной. И вот — сухой щелчок, металл разомкнулся, и кольца с грохотом упали на пол между нами.

Как и мой единственный тихий вопрос:

— Как?

Вместо ответа его пальцы вновь рассекли воздух между нами, заставив его задрожать, будто поверхность воды, прежде чем в его ладонях из пустоты проявилось ожерелье: тонкое, белоснежно-белое, в виде застывшего дракона, свернувшегося кольцом. Его хвост обещал ужалить любого, кто коснётся его без спроса.

Мой поражённый резкий выдох и протянутые к нему руки — бесконтрольная реакция. Узнавание ударило в грудь, обожгло память, и тут же, как лавина, накатила ненависть.

Привычная, любимая, всепоглощающая ненависть.

Ведь Ариннити посмела превратить моего дракона — мою силу, дарованную отцом, — в мерзкий мириллит, в ошейник, который не дарит, а вырывает из тебя всё, что делает тебя собой.

Я касалась этой мёртвой оболочки с такой острой, рвущей болью, что едва могла дышать, не понимая, что стало с моим спутником, с которым я провела целые века.

Драконы были почти бессмертны. Их сила — вечна, неподвластна времени и простой смерти. И всё же этот — мой — был мёртв.

И Ксандер мрачнел, не понимая, что именно вызвало такую вспышку эмоций. Но всё же сознавался, будто вынужденный вслух произнести то, что предпочёл бы утаить:

— Мой род происходит из старого, могущественного клана де Роев. Клана Драконов, умеющих подчинять Хаос без использования заклинаний. Поэтому я в этой сказке — та сила, которая нужна, чтобы расплавить многовековой лёд озера Истоков, Лили.

Я подняла на него потерянный взгляд, и в глубине его глаз увидела не просто отражение, а истину, которая объяснила всё.

С самого начала. Мои догадки, первое впечатление о нём — всё было верно. Он был драконом.

Моим драконом.

Ариннити вложила в Ксандера его силу, его часть — ту, что, как бы её ни изуродовали, всё равно чувствовала меня даже в этой искажённой, новой форме.

Это была причина, которая столкнула нас вместе. Причина той болезненной тяги к друг другу, той тоски, которой я не могла понять. Теперь же всё встало на свои места.

Но, вновь опуская взгляд на страшно красивый ошейник, я невольно поворачивала его в руках, чтобы прочесть на его остром хвосте короткое, но ёмкое послание:

— Odia te vincit, amor liberat, — почти беззвучно произнесла я забытый мной язык, который оживал в памяти лишь тогда, когда я прикасалась к реликвии.

— Что ты сказала? — переспросил меня дракон.

Тот, кто ещё не знал, что его настоящая сила способна была не просто растопить какую-то ледышку — он мог создавать и уничтожать целые вселенные.

И мне хотелось смеяться, плакать и ругаться одновременно, произнося для него издевательское послание от богини:

— «Ненависть держит тебя в цепях, любовь освобождает».

Это было очевидное предложение к перемирию: богиня Любви захотела, чтобы я помогла ей создать собственное оружие — то, что смогло бы перевесить чашу весов в их извечной войне с богом Ненависти, моим отцом.

И у меня не хватало сил, чтобы выразить чувства ёмко, не чувствуя тщетности слов. Ведь ничего из этого не было случайным. Всё это заранее прописанный сюжет. А я просто глупенькая героиня сказки, которая, как я точно знала, не дождётся счастливого финала.

Потому усмешка, коснувшаяся моих губ, была лишена яда и дерзости — в ней чувствовалась лишь изнуряющая усталость, тяжесть прожитых веков и выученная за годы жизни в смертном теле безысходность.

Я повернула голову к Винсенту, напряжённо застывшему где-то на краю, и произнесла без тени жалости, с безразличной холодностью тех внутренних льдов, которым не было суждено растаять:

— Выбирай тюрьму. Эту планетку ничто не спасёт.