Дочь Ненависти: проклятие Ариннити

Глава 14 Сказка на ночь

И персиковый дождь обнимет нас, надёжно спрятав лица от прохожих.

Щекой прижавшись к бледно-нежной коже, я в сердце прочный выстрою каркас, который обрастёт твоим теплом, пульсацией горячей, сонным вдохом.

Из старых ран прольётся громкий хохот, обступит нас невидимым кольцом.

© Мирленская

Винсент соврал. «Б» — значит «Бум». И даже не один.

Ведь нам пришлось спасаться бегством под проливным дождём, босиком по мокрым крышам, мостовым и дворам. Я понятия не имела, как нам удалось уйти живыми. И просто не хотела знать, сколько трупов мы оставили за спиной.

Подставной безумец Винсента, слегка помявший фейерверком Цитадель стражей, был успешно спасён, и на этом его роль в нашей авантюре закончилась. Про него забыли в ту же секунду, когда он растворился в серой завесе дождя, будто его никогда не существовало.

Зато мы вдоволь набегались, прежде чем скинули хвост, ведь забыли снять в суматохе с меня заклятие маяка, которое ставили на всех преступников в Цитадели. Пришлось исправлять ошибки, заметать следы и укрыться в одной из квартир Винсента в Ножевых переулках.

Мокрые, выжатые магически и морально до последней капли, мы ввалились в его вычурное жилище, выбив дверь. Ключей у Винсента, разумеется, не оказалось, как и желания тратить силы на отпирающие заклятия.

Я шлёпала грязными пятками по начищенному до блеска полу, оставляя алые следы на белой плитке. Поцарапалась на какой-то крыше, пока снимала проклятые каблуки, чтобы не убиться.

А теперь я рухнула на диван в холле, бессовестно не страшась его испачкать, чтобы задать риторический вопрос:

— Это и был твой план?

— Конечно. Просто худший в моей жизни, — выдохнул Винсент, оседая рядом и зажмурившись от боли в обожжённом боку — награде за то, что прикрыл мне спину во время побега.

Злиться на него я не могла. Сил не было. И желания — тоже.

Ведь я не знала, дышала бы я ещё к этому моменту, если бы маг не пришёл за мной. Поэтому просто смотрела, как он раздражённо швырял в камин сгусток пламени, заставляя сухие поленья вспыхнуть ослепительным жаром. Они подсветили мне иную тему, что бросалась в глаза.

— Красивые цветы. Хотел кого-то впечатлить? — произнесла я с тенью издёвки, глядя на изящную вазу с охапкой белых лилий на низком столике. Неподписанная открытка рядом и ручка заставили меня усмехнуться.

Винсент, с лица которого уже давно сползла маска командира, лишь скосил на меня взгляд — разный, как сама его натура: один глаз — чёрный, как ночь, другой — холодно-голубой, как зимнее небо. И в тон моему сарказму ответил:

— Одну сумасшедшую. Она любит их выкидывать.

— Какая же сука!

— Согласен.

То, как мы синхронно переглянулись, заставило холодную комнату на миг согреться от нашего смеха. Но под этой тонкой плёнкой веселья я всё равно дрожала, как мокрая кошка, в похабно прилипшем к телу алом лоскутке ткани, который не прикрывал ничего, кроме моих измотанных нервов.

Винсент скользнул взглядом по телу бесцельно, но запнулся именно на голых ключицах. На том самом месте, где в ложбинке остались цветы ожогов, оставленные одним из проклятых, решивших, что моё тело — подходящая пепельница.

Потому открытые вещи я не любила носить не без причин, но говорить о старых ранах вслух было почти жестоко. Маг рядом знал это не понаслышке. Поэтому в следующий миг он молча, не спросив, сделал то, от чего у меня внутри всё оборвалось.

— Эй, ты чего! — возмутилась я, когда он, как ни в чём не бывало, опустился на одно колено и нахально поймал мою ступню в ладони. Порыв вырваться едва не опрокинул столик с белыми лилиями, но железная хватка Винсента не ослабла ни на миг.

— Не могу позволить тебе загадить ещё и второй этаж своей кровью, — лениво сообщил он, словно это и была его главная причина. — Так что будь умницей, дай ногу. Подлатаю и отправлю тебя в душ с чистой совестью.

Совести у этого монстра точно не было, ведь после короткой, но упорной борьбы он всё-таки прижал мою ногу к себе, будто это был трофей. Я же, заливаясь краской и чувствуя, как сердце почему-то билось быстрее, пыхтела и упиралась:

— Винсент, я сама займусь, когда попаду домой. Ты не должен ведь! — рычала я, до бесконечности смущённая, растерянная и не понимающая, что этот криминальный босс вообще делал у моих ног.

А Винсент, одним движением очистив ступни заклятием, осматривал следы моей войны с каблуками и крышами.

— Ты всерьёз думаешь, что я отпущу тебя одну шататься по Ножевым переулкам, когда половина городской гвардии ещё ищет нас? — его голос был не лишён смеха, но я уже знала: в этой мягкости кроется железо. — Не смеши меня, цветочек. И перестань брыкаться. Честное слово, кусаться я не стану.

Как по мне, это было даже хуже. Потому что дать укусить было не столь интимно, как доверить кому-то свои безобразные раны. Чаще всего я занималась ими сама. Лишь в редких случаях мне деликатно помогал Питер.

Но Винсенту было плевать на тактичность. Он лишь беззвучно выдохнул заклятие, молниеносно быстро чертя в воздухе руны, заставившие его ладонь вспыхнуть мягким синим светом.

И первое прикосновение к порезам почти обожгло меня льдом. И пусть я дёрнулась от неожиданности, только вот зря. Жжение кровоточащих ран быстро сходило на нет под его пальцами, которые медленно скользили по ступне, стараясь при этом не щекотать меня.

А мне ведь было совсем не до смеха.

Я всем телом наклонилась вперёд, чтобы увидеть действие незнакомого мне заклинания, которое заставляло раны затягиваться с пугающей скоростью, не оставляя после себя даже шрамов.

Оттого мой взгляд так явно менялся, глядя на мага, состоявшего из них. Его некогда безупречное лицо, теперь перерезанное жутким, рваным шрамом, лишившим его глаза, было наследием, оставленным родным отцом.

Этот шрам — легенда, которую он не хотел стирать ради мнимой симпатии окружающих. Все остальные, скрытые под вязью татуировок, были его личной хроникой боли и побед — памятью, которую не стёрло бы ни одно заклинание.

Я замерла, не решаясь отвести взгляд, а он, не проронив ни слова, закончил с одной ногой и так же молча взялся за другую, вычищая каждую царапину, в то время как его собственные отметины навсегда остались нетронутыми.

Под конец я только тише выдохнула, пряча неловкость в шутках:

— Спасибо, красавчик. Когда-нибудь научишь меня этому фокусу?.. Я, разумеется, про твой талант выводить меня из себя одной-единственной самодовольной ухмылкой.

Я вновь врала. Его улыбка сейчас была совсем иной — мягкая, редкая, как дождь за нашим окном. Но он, конечно, цокнул языком и с удовольствием подкинул полено в наш костёр колкостей:

— Нет, ты просто явно мечтаешь, чтобы я всё-таки тебя укусил.

И чувства, что бесновались в моей груди, было сложно облечь в слова. Куда проще с ним было общаться взглядами. В его полярности я, кажется, начинала слишком легко теряться. И потому, закатив глаза, произнесла:

— Ошибаешься. Душ и горячий ужин — предел моих мечтаний!

— Ты в курсе, что глаза закатываешь, когда врёшь?

— Что? Нет!

И, забавы ради, я вновь нарочито карикатурно закатила глаза. Его смех, низкий, опасный, слишком уверенный в своей правоте, пронзил тишину, будто он только что поймал меня с поличным.

— Эти лилии пахнут куда лучше, чем твои отмазки, — сказал Винсент поднимаясь. — Пошли в душ. Тебе срочно нужно избавиться от этого платья, а мне — от мыслей о нём.

И чем этот неприкрытый флирт мог оправдать тот факт, что, вообще-то, мы едва остались живы в эту ночь? Но хохот с болью у нас на пару были гармоничны и славили горе, о котором мы не хотели говорить вслух. Куда проще было кидаться саркастичными фразочками и молчать о важном.

Только вот в душе, застыв под горячими каплями, я стояла на порядок дольше положенного — всё из-за глупой надежды, что вода могла смыть налипшие на ресницы воспоминания: одно-единственное кольцо, глухой взрыв, слизь кишок на мраморе и запах крови, перемешанный с дымом. И самое мерзкое — понимание, что это был даже не мой артефакт.

Это было детище Малыша Питера, тот самый его первый эксперимент, с которым мы когда-то, смеясь, взрывали ржавые баки в подворотне. А теперь я видела, как оно же, усовершенствованное, играючи разорвало на куски с десяток людей.

И я знала, что Питу я об этом не скажу. Потому что одно дело — создать оружие, и совсем другое — знать, сколько жизней оно унесло. Я могла носить этот груз, ведь мои плечи давно привыкли к тяжести чужой смерти.

Но он… я не была уверена.

Моё каменное сердце, изменившееся до неузнаваемости за столь короткий срок по меркам богов, уже сейчас шептало: я виновата, что втянула его в этот бизнес. Я сама заставила его измениться и стать под стать мне — жестоким и беспринципным.

Оттого, выходя из душа с тяжёлыми, влажными волнами вороновых волос, в безразмерно уютной рубашке мага до колена, я с трудом вынырнула из густого тумана собственных мыслей. Даже горячее рагу не вырвало меня из вязкой неги усталости и тонкой, почти прозрачной грусти. Наоборот, меня лишь сильнее клонило в сон, в который я одновременно боялась провалиться.

Потому Винсент, без лишних шуток и слов, проводил меня в гостевую спальню. Он сам был уставшим до крайности, но браво делал вид, что держится. А я же, сама не зная зачем, зацепилась пальцами за его рукав, не позволяя уйти.

Было глупо, но мне не хотелось оставаться одной. И потому я попросила, почему-то не боясь быть понятой неправильно:

— Я ненавижу грозу. Эти раскаты грома… Они меня всегда пугали.

На миг я замолчала, чувствуя, как сжималось горло и память цеплялась за прошлое: отец, молнии вместо кнута, запах горелой плоти. Но я с усилием стряхнула это и выдохнула мягче, почти шёпотом:

— Останься. И… расскажи мне что-нибудь, пока я не усну.

Монстр, которого боялась половина города, легенда, о которой шептались в подворотнях, человек, чьё имя де Шер внушало трепет одним звучанием, так ошеломлённо на меня уставился, что я почти рассмеялась. Он, похоже, всерьёз решил, что ослышался.

— Ты серьёзно? — в уголках его рта мелькнула тень улыбки. — Ты… хочешь сказку на ночь?

Винсент ожидал колкости, попытки отшутиться, но я была слишком уставшей, чтобы снова прятаться за броню. Потому лишь слабо улыбнулась и кивнула, удерживая его взгляд:

— Это предел моих мечтаний.

Смятение в его глазах быстро сменилось решимостью. Винсент не сказал ни слова, просто вышел из комнаты. Вернулся он с увесистым фолиантом в красочном переплёте.

Мы устроились под одеялом: я — на подушках, с тяжёлыми веками и влажными прядями; он — рядом, с книгой в руках, подсвеченной тёплым светом ночника. Его пальцы — покрытые вязью мрачных татуировок, будто нарисованных самим Хаосом, — бережно перелистывали страницы, ища подходящую сказку.

— Весёлую или грустную историю хочешь?

— Правдивую.

— … Значит, грустную.

И он выбрал одну из старых легенд этого мира.

Сказку о неразделённой любви юноши-принца, мечтавшего завоевать сердце возлюбленной. Вот только принцесса из далёкой страны была столь же холодна, как гладь озера, покрытого вечным льдом.

Ничто не могло всколыхнуть её каменное сердце — оно было неприступной крепостью для очарованного юноши. А он был тем, кто любил преодолевать препятствия ради высшей цели.

И однажды она играючи бросила ему вызов:

— Разве я могу растопить своё сердце ради какого-то принца? Стань королём.

Принц, ослеплённый её красотой, не помня себя, убил собственного отца во сне, чтобы стать достойным её. Но, заполучив корону, понял: и этого было мало. Девушку, казалось, опьяняла лишь мысль о том, что ради одной её улыбки так легко могла пролиться алая кровь.

И ей захотелось ещё.

Став королевой, она упивалась кровью врагов, которых создавала одним лёгким взмахом ресниц, разжигая в короле мучительную, желчную ревность. Каждый раз, подкидывая в его сердце новую искру безумия, она пополняла свою коллекцию жертв.

— Ты хочешь мой поцелуй? — её слова были как мёд и вереск. — Так завоюй для меня страну и назначь столицу моим именем!

И король исполнил и этот каприз — только чтобы с остервенением голодного пса впиться в алые губы своей королевы и оставить на них жадный, болезненно яркий след.

Жестокость их союза была столь же устрашающей, сколь и завораживающей. Ведь, несмотря на все ужасы, что творились под их началом, они отчаянно любили друг друга на этих качелях, бросающих из ледяной стужи в ослепительное пламя.

И вот, в одну из роковых ночей, королева, с тьмой в сердце и кровью на устах, предъявила новый, безумный ультиматум:

— Либо ты положишь к моим ногам весь мир… либо я больше никогда не стану твоей, — прошептала она, и в её взгляде, чёрном, как беззвёздное небо, вспыхнуло обещание, которое стоило жизней миллионов.

Ведь её Безумный король старался. Он грыз землю, сжигал деревни и мосты, покорял города и страны во имя неё. Но у всего был предел. Его запал иссякал, армии были измотаны и разорены, а пылающий за горизонтом костёр войны грозил обрушиться на него и стереть с лица земли узурпатора, возомнившего себя богом.

Тогда король решился отправиться к Истокам ледяного озера — к самому сердцу мира, что веками пульсировало под толщей защитного льда. День и ночь он, словно одержимый, рубил его без устали, пока дыхание обжигал мороз, а руки превращались в обрубки, истекавшие кровью.

Лёд не поддавался. Он до последнего сопротивлялся его безумию. Но и это препятствие пало: вырвав прорубь окровавленными пальцами, он шагнул в чёрную, ледяную пасть Источника, скрытого в глубине пещер.

Он должен был захлебнуться, должен был умереть. Но не умер. Король сделал то, что должен: доплыл до ядра планеты, коснулся самой её сути и испил Источник до последней капли.

Тогда в его тело влилась вся мощь и власть, доступная смертному, и нечто, что было за гранью человеческой природы. Эта сила разорвала его тело в клочья, выжгла душу до пепла и оставила вместо человека — тень.

Тень, способную скомкать шар планеты двумя руками.

И всё ради неё. Всегда — ради неё.

Так король призвал свою холодную королеву в мир, где нет ни дня, ни ночи, только воля и жажда. Он стал правителем без короны, без имени, без лица, но с силой, способной бросить к её ногам не только врагов — весь мир, весь космос, вечность.

И, объятый силами, что были ему не по плечу, и любовью, которая вытравила в нём всё человеческое до основания, он поманил её, наконец, в свои объятия — ради этого момента, который стал бы венцом начала и конца вселенной.

Однако его любовь даже не сдвинулась с места. Лишь стояла, глядя на него, как на насекомое, барахтающееся в грязи, до уровня которого она никогда не опустится. Её мелодичный голос прозвучал как приговор, вырезанный на судьбах целых поколений:

— Посмотри на себя. Ты стал монстром, готовым обменять весь мир на одно сердце. Хоть с самого начала знал: я никогда тебя не полюблю. Ведь просто нечем, милый. Моё сердце — из камня, душа — осколок, а эта красота — гниль за красивой обёрткой. И любовь твоя, отравленная, тоже фальшивка, навязанная моей магией. Она питала меня, делала сильной, но тебе уже больше нечего мне предложить. Ведь ты больше не человек…

Её улыбка, пустая, как колодец без дна, отражала не лицемерие, а полное отсутствие души.

— Так умри же, чудовище. И я стану спасительницей всего мира, который взамен полюбит меня в сто крат сильнее тебя.

Но ведьма в той сказке не знала, что любовь, которую систематически поливают презрением, нередко ржавеет до ненависти.

И монстр, стоявший перед ней, уже не был ни Безумным королём, ни тем наивным юношей-принцем, что когда-то мечтал о тихой, взаимной любви. В нём не осталось ни надежды, ни боли — только тишина, плотная, как пепел после пожара.

Он не произнёс ни слова. Просто молча, без предупреждений и красивых жестов, взял то, что считал своим по праву, — вырвал выстраданное, каменное сердце ведьмы прямо из её груди. Но не с яростью, а с той же бережностью, с какой когда-то касался её лица.

Только сердце даже не билось. Оно хрустнуло в его руках, как лёд под каблуком — хрупкое, пустое, давно мёртвое.

И потому он вырвал из груди и собственное сердце, чтобы на последнем издыхании, склонившись над пульсирующей раной мира, возложить на Источник клятву — не молитву, не заклинание, а приговор:

— Пусть никто больше не повторит мою глупость. Пусть магия, что питает чёрные сердца и убивает светлые, будет заперта навеки.

Тогда их кровь — чёрная и алая — смешалась в единый поток и хлынула в ледяные воды Источника, окрасив его в багрово-алый цвет — цвет предательства, любви и последнего обета.

— Так он и заточил в узники всю магию мира, — под грохот беснующихся молний тихо заканчивал сказку Винсент, — ту самую, что лишила его сердца и человечности…

Лёгкий щелчок, и книга закрылась, будто захлопнулась дверь в прошлое. Парень взглянул на меня, зная, что я всё слышала, хоть и лежала с закрытыми глазами, вслушиваясь в каждое слово.

И я прошептала, почти беззвучно:

— Питер рассказывал мне эту историю… Но там ведьма была той, кто любит. Жертвой, которую отдал король на алтарь ради получения сил. А Ариннити, в наказание за его алчность, отобрала всё, лишив его жизни в ответ, а потомков — права на обладание магией.

Тишина повисла между нами — не пустая, а налитая смыслом.

В голове снова и снова прокручивалась эта история — не просто легенда, а ключ. Ключ к тому, почему магия на их планете угасала так стремительно. И тот факт, что столица действительно называлась именем той ведьмы — Гвиннет, заставил меня всерьёз задуматься над этой теорией.

Потому вопрос, который не давал мне покоя, звучал просто:

— И почему каждый раз всё сводится к любви?..

— Все книги о любви, цветочек, — голос Винсента в полумраке тянулся тёплой, вязкой нитью, почти гипнотизируя своей красотой. — Как и всё искусство, музыка, стихи… И если это не так — то напрасно создано.

И, чёрт возьми, он снова заставил меня улыбнуться.

— Ты прав. И именно там ей и место.

— Ты не веришь в любовь?..

Ариннити пыталась заставить меня поверить… но я ничего не могла оправдать этим бессмысленным, жестоким чувством.

Медленно я перевела взгляд на профиль блондина, вырезанный резким светом лампы у изголовья, и встретила его глаза: голубой сверкал, как омут, а чёрный почти прожигал до костей.

— Просто каждый трактует её по-разному, красавчик, — сказала я, и в голосе прозвучала усталость, накопленная за десятки жизней. — И поверь, я сыта по горло каждым из этих проявлений.

Вместо сотни слов я опустила ворот рубашки вниз, демонстрируя ему те самые цветы ожогов на ключицах.

— Ну так скажи мне, Винсент, о любви так, чтобы я смогла в неё поверить.

Он молчал дольше, чем я ожидала. В его взгляде не было жалости, но было что-то тёмное и глубокое, порождающее мурашки на спине.

— Слова — это всего лишь слова. Язык любви заключается в поступках.

Тогда Винсент молча отложил книгу на тумбу, загасил масляную лампу ночника, и комната погрузилась в мягкий, тягучий мрак. А потом просто, без предупреждений, залез ко мне под одеяло, будто это было самым естественным решением в мире.

Я, онемев, ждала продолжения, готовая принять любой вариант. Тот, где я врезала бы ему по яйцам и ушла, не раздумывая. И тот, где он, со стойкостью кремня, выдержит мой взгляд — напряжённый, колючий, как воздух после грозы — и, не дрогнув, прошепчет вязь знакомых рун.

Первый раз — тщетно. Второй — с чуть большим напором, но тенью раздражения в голосе. И лишь на третий в его уставших пальцах вспыхнул Хаос, подтверждая уже известную истину: магия действительно иссякала на этой планете.

Но Винсент, сделав вид, что этого и не было, молча укрыл меня одеялом почти до носа и положил горячую ладонь на сердце, залечивая нечто большее, чем просто шрамы — веру в мужчин.

— Расслабься. Я же обещал не кусаться. Так что спи уже, цветочек.

— Спокойной ночи? — усмехнулась я от абсурдности ситуации. Ведь ещё никогда не засыпала с кем-то не переспав.

Только Винсент, улыбнувшись в ответ, первым закрыл свои наливающиеся свинцом веки. Пусть магия в его руке продолжала слабо светиться под одеялом, разливая в моей груди то редкое тепло, которое нельзя было купить за деньги ни в одном из миров.

— Мне бы вовек слушать это твоё «спокойной ночи», не засыпая… Но, знаешь, даже металл порой устаёт, — его выдох звучал как признание, сорвавшееся почти случайно: — … Боюсь, я не сильнее металла.

И эта опасная, пугающая искренность, как натянутая струна, звенела между нами. Ведь мы были чужими, но всё же шли друг к другу, как грешники в исповедальню, принося не покаяние — шрамы.

И, проваливаясь в сон, я почти позволила себе поверить, что его ладонь сможет, как в сказке, вылечить от безразличия моё каменное сердце.