Дочь Ненависти: проклятие Ариннити

Глава 18 Металл на языке, горечь на сердце

Согревал подлецов и мерзавцев, о том не зная,

горевал и жалел, застывая в сплошную наледь,

да и рад бы понять,

кто здесь волки,

а кто — овечки,

только лица у всех

одинаково

человечьи.

© шесть демонов мэйю

Лишь ненадолго я смогла вырваться из когтей мириллита. Сама выбрала путь-дорожку, что вела в тюрьму. И на этот раз куда более жуткую, чем Цитадель.

Темницы королевского замка не имели ничего общего с правосудием: это было место, куда бросали гнить преступников короны, словно ненужный мусор, забывая о них уже на следующий день.

Но в моём выборе шагнуть туда добровольно скрывалась единственная свобода, которую я могла себе позволить — свобода от планов Ариннити.

Лео же в ответ взвился в ярости, не в силах поверить, что столь необходимый им Гидеон, едва услышав мои слова, послал в жопу все их надежды. Ксандера, напротив, парализовало недоумение: почему артефакторик так безоговорочно подчинился одному моему единственному слову?

Винсенту же было откровенно плевать на них обоих. Он шёл вместе со мной в подземные катакомбы замка, отбиваясь от последних попыток Лео заманить его на их сторону. В ход шли угрозы, золото и обвинения в трусости за то, что он отказывался спасать их проклятый мир.

— Прости, златовласка. Кажется, я потерял болт, который клал на твоё мнение, — промурлыкал Винсент, и даже новенькие кандалы не мешали ему ухмыляться с той раздражающей красотой, что резала чужие нервы пилой.

Его улыбка дрогнула лишь тогда, когда стало ясно: нас решили разделить. Меня оставляли на шестом уровне темниц, а его, считая опасным артефакториком, собирались вести на девятый.

Поэтому в тот миг, когда Ксандер уже ожидал меня у тяжёлой двери, а стражи толкали Винсента дальше во мрак, он вдруг сыграл свою новую роль с той самой театральной дерзостью, что всегда скрывала под собой ножи.

Его яростный, искренний голос прорезал коридор:

— Дайте хотя бы с моей девочкой попрощаться, уроды.

Я, онемевшая после случившегося, не сразу поняла, что происходит. А он уже, ловко извернувшись, миновал стражей и оказался рядом.

Его пальцы сомкнулись на моём затылке, и я не успела даже выдохнуть — он наклонился и поцеловал меня. На глазах у всех. Так упоительно сладко, но властно и глубоко, что на миг я забыла, где нахожусь.

Жаль, что ненадолго.

Всплеск чужой магии, разъярённый и безжалостный, взвился вокруг, буквально отшвырнув от меня парня и едва не спустив с тёмной лестницы. Но стражи вовремя поймали его, спасая от сломанной шеи — к жалости их командира за спиной.

— Я займусь им на девятом, — сухо бросил Лео в ответ, лично толкая вперёд пленника, на котором он собирался испытывать нечто более убедительное, чем слова.

Винсент же, ловя мой ошарашенный взгляд, прежде чем меня втолкнули в проход, лишь подмигнул мне заговорщицки.

Вспышка осознания порезала меня почти до крови. Ведь он оставил мне подарок на прощание — тот перекатывался на моём языке со вкусом металлического спасения: крохотный ключ от оков.

Тот самый, который он смог распознать благодаря моему артефакту-протезу. Тот, ради которого он затеял драку с Ксандером в тронном зале. Тот, чьей пропажи чудом не заметил командир, ведь в кабинете Лео он желал похвастаться передо мной магической силой и обошёлся с мириллитом и без него.

А теперь… теперь Винсент шёл во тьму с каким-то пугающим спокойствием, точно зная, что я и без него смогла бы себя спасти. А я не могла даже прошептать «спасибо», вынужденная прятать ключ под языком, а слова — за зубами.

Это было легко, пока мы с Ксандером шли вдоль мрачных коридоров, освещённых факелами раз в пять метров. Я привычно считала каждый поворот и каждую открытую дверь.

Большинство камер на нашем пути тонули во тьме — густой, липкой, почти живой. И лучше бы так оставалось. Те немногие, кого огонь вытаскивал наружу, были лишь жалкими тенями, чьи лица давно стёрли злоба или безумие.

Один из них, завидев меня, хрипло присвистнул и пробормотал что-то похабное. Я даже не разобрала слов. Зато Ксандер расслышал. И потому мужчина, взвизгнув, как поросёнок, теперь бился в конвульсиях в луже собственной мочи.

То, как я вздрогнула, стоило ему сразу после этого открыть соседнюю решётку камеры, было даже оправдано. Потому что на меня маг смотрел так, словно обещал поджарить меня следующей.

— Лили… — тяжело вздохнув, начал командир, закрыв за собой со скрипом кованую решётку. Его взгляд с отвращением окинул крохотную камеру два на два, с тюфяком на полу и грязным отхожим местом в тёмном углу. — Нам нужно поговорить.

Я не ответила бы ему, даже если бы рот мой не был закрыт на ключ. За меня сказала всё бровь, иронично взметнувшаяся вверх, будто спрашивая: «Ты серьёзно?». Но Ксандер продолжил, тщательно подбирая красивые слова там, где они точно были не к месту:

— Послушай, я знаю, что ты последняя, кто виноват в произошедшем. Эта мразь явно тебя просто использовал, заставляя брать на себя самую грязную работу…

Пока Ксандер говорил, на моих губах медленно расплывалась далёкая от синонима «невинная» улыбка. Он просто не хотел её замечать.

— … И, может, у тебя были на это причины, но поверь, последнее, чего ты хочешь, — это застрять здесь. Так помоги мне: переубеди его. Я же вижу, ты не безразлична… к тому, что было.

Голубые глаза молили меня, чтобы я рухнула в его объятия, залилась слезами и призналась, как плохо мне было без него и как хорошо будет с ним — и перестала бы быть самой собой.

— Ты ведь не такая, Лили, — убеждал меня командир, опуская голос до мягкого, почти интимного шепота. — Но когда я выйду из этой камеры, у меня больше не будет возможности тебя спасти.

Я отвернулась от него, прикрывая рот ладонью. Но тьма моей клетки скрывала не слёзы, а смех. Его эхо в камере подхватило последний луч надежды Ксандера и безжалостно придушило в грязном углу.

— А когда ты меня спасал, Ксандер? — вкрадчиво шепнула я, осторожно пряча ключ в ладони, но всё ещё не желая смотреть в раздражающе красивое лицо мага.

Оно и так слишком часто снилось мне по ночам. Потому мне не нужно было оборачиваться, чтобы представить, как гнев превращает его черты в маску изо льда, а под ней вспыхивает тот самый огонь, который всё это время тянул меня к нему, словно в капкан. Но даже этот огонь не оправдывал того, что он сделал:

— Спасал, отгоняя собственную шавку в баре, которую сам же, может, и натравил на меня? Или в тот раз, когда скинул меня с крыши, но не дал разбиться лишь потому, что тогда все твои планы пошли бы к дракону под хвост? И это я ещё молчу о том, что внизу нас так предусмотрительно ждали, опять-таки, твои стражи.

Командир вытянулся, будто струна, готовая вот-вот лопнуть. Под кожей его сжатых кулаков беззвучно дрожал Хаос, но я услышала, как на шумном вздохе поднимается грудь, и успела его прервать, заморозив все оправдания всего парой фраз:

— Хватит врать, что тебе есть до меня какое-то дело. Ты использовал меня с самого начала как вещь ради собственных целей: начиная с постели и заканчивая поимкой Гидеона. Так почему, чёрт побери, я сейчас должна тебе помогать?

Ксандер почти задохнулся от ярости. Сделал шаг вперёд, надеясь ещё всё исправить. Я — назад, ведь даже не желала слушать. Прочерченная линия между нами горела синим пламенем, подсвечивая нам обоим, кем мы могли бы стать друг другу. И кем не стали.

Ксандер усмехнулся — криво, с треском ломающихся иллюзий. И всё же сумел равнодушно пожать плечами, хотя я видела, с каким трудом он удерживал Хаос от распада.

— Что ж… если ты считаешь, что всё было так, то я и правда зря завёл этот разговор.

Он спрятал руки в карманы брюк, казалось, лишь затем, чтобы силой не вбить ими в меня те смыслы, которые я упускала. А после… застыл на месте, точно оглушённый взрывом динамита.

Ключ.

Только теперь его пальцы нащупали пустоту. И взгляд Ксандера в одно мгновение потемнел, будто кто-то вырвал из него последний осколок контроля. Он дёрнулся и в ту же секунду сорвался с места, рванув к выходу.

Но у самой решётки он остановился, резко обернувшись. Его глаза метнули в меня острый, колотый лёд, который с лёгкостью вскрыл мне глотку, сам того не подозревая:

— Скоро к тебе придёт твой информатор… Может, хотя бы он сможет донести до тебя: речь не о «нас», Лили. О спасении всего проклятого мира.

Ксандер оценил степень моей боли в расширившихся от ужаса глазах, а после с ухмылкой добавил:

— И мы обязательно вновь поговорим с тобой о нём. Позже.

Решётка со звоном захлопнулась, и этот звон ударил по мне, как хлыст, лишая лёгкие права на вдох. Ксандер ушёл, не обернувшись, оставив меня одну, наедине с мраком, который жадно всасывал мой немой крик. А я захлебнулась кровью осознаний и не выплыла.

Колени не держали, тело вновь стало чужим, тяжёлым. И я сползала вниз по стене, грузно ударяясь о холодный камень, пока взгляд не остекленел, глядя сквозь — в ту бездну, где уже невозможно было отличить стремление к высшим целям от предательства.

— Питер… — беззвучно выдохнули губы единственное объяснение, которое мне не хотелось принимать.

Вот как Ксандер вышел на меня в начале. Вот как он нашёл нас с Винсентом после.

Это был он. Он нас сдал.

И в голове, как раскалённый гвоздь, бился один тихий вопрос: за что? За часы скитания в темноте он мутировал в яростный крик:

— Почему⁈ — рявкнула я, вцепившись в ржавые прутья клетки.

И он — мой лучший друг, единственный, кому я всегда беспрекословно доверяла в этом мире, — действительно пришёл ко мне. Питер глупо застыл с круглыми от ужаса зелёными глазами, держа в руках свёрток с одеждой, едой и чем-то ещё, что должно было заставить меня его простить.

— Лили, я не хотел, — проскулил парень, едва ли уши не прижимая как побитый щенок. — Я не знал, что всё так сложится! Честно, я… я не думал… Наставник обещал, что…

— Наставник? — поражённо расхохоталась я, хлопнув себя ладонью по лицу, словно надеясь содрать эту мерзкую реальность с сетчатки глаз.

Ну конечно же. Я должна была догадаться.

Любимый наставник Питера в Магистериуме, которому он поклонялся всё это время, был служивым псом Цитадели, вероятно, подрабатывающим там на полставки из-за своего назойливого желания спасти оставшихся магов от вымирания.

Именно поэтому Пит мне и не говорил о нём в подробностях. Знал, что я стражей терпеть не могу. Но всё равно зачем-то так наивно пытался достучаться до меня теперь:

— Прошу, прекрати! — голос его непослушно дрожал, как струна перед обрывом. — Вы с «Гидеоном» слишком далеко зашли! Десяток смертей, Лили, ты понимаешь? Десяток! Думаешь, это хоть что-то оправдывает? Я обязан был помочь Ксандеру! Обязан, слышишь⁈

Он судорожно набирал в лёгкие воздух, будто тонул в собственном оправдании, и всё же прятал взгляд куда-то в пол, боясь встретить мои глаза.

Потому что знал: в них нет гнева. Там — пустота.

— Почему, Пит? — мой голос сорвался тихим хрипом, повторяя вновь одно и то же: — Почему?

И тогда парень-солнце, тот самый, что всегда смеялся и вытягивал меня из тьмы, вдруг треснул прямо на моих глазах. Его губы дёрнулись в кривом изгибе, а голос дрогнул от такой затаённой боли, что у меня внутри всё оборвалось:

— Лили… Мы с тобой годами выживали вместе. Росли, учились, падали и поднимались. Ты стала для меня почти сестрой, примером, которым восхищался… и я… я ведь землю грыз, чтобы хоть немного приблизиться к твоему уровню.

Пауза. Тяжёлая, как камень в моей груди.

— Но ты, очевидно, особенная. Я — нет.

Он вертел на пальцах свои чёрные кольца — его гордость, его изобретение, единственное, чем он по-настоящему гордился. Те самые артефакты, что унесли десятки жизней на площади Цитадели. И, судя по неестественно блестевшим в свете факелов глазам Пита, он знал об этом.

— Ты хоть представляешь, какого это — завидовать кому-то только потому, что Хаоса и таланта в нём с рождения больше, чем в тебе? — его голос надломился, кольца звякнули друг о друга. — Это нечестно, Лили. Злиться на тебя за это тоже, но…

Рыжие кудри вздрогнули вместе с ним, будто пытаясь стряхнуть с головы проклятые мысли, клеймо, вину.

И всё же Питер поднял взгляд.

Изумрудные глаза, обычно такие живые — полные искр, шуток, безумных идей, — сейчас полыхали слезами. Не театральными. Не манипулятивными. Настоящими.

В их блеске отражалась неподдельная боль — та, что годами хранилась под замком из-за страха признаться миру и себе, что ты не герой, не гений и тем более не избранный.

Ты просто человек, совершенно заурядный, неспособный на великое, недостойный легенд.

Питер никогда не делился этими чувствами раньше. Но я ведь тоже не умела говорить о своих. И, как будто в жестокой насмешке, даже этому он научился у меня — держать боль внутри, даже когда она разрывает тебя в клочья.

Но я не думала, что эти чувства — боль, зависть, отчаяние — выплавят из него того, кто способен ранить другого всего парой фраз, сказанных с такой тихой нежностью, что от них становилось ещё больнее:

— … Но если есть крошечный шанс на то, что ты можешь помочь таким ущербным, как я, разве не стоит попробовать и рискнуть? Вернуть магию в наш мир, чтобы… чтобы мой ребёнок, едва родившись, не был заранее обречён?

Это был удар под дых, выбивший из меня не только воздух. Я могла лишь молча смотреть на малыша Пита, который больше им не был. Ведь скоро у него самого появится ребёнок от любимой женщины.

И только теперь я получила свой ответ на «почему»: его предательство оказалось всего лишь обратной стороной проклятой любви. Любви, ради которой он был готов жертвовать всем.

И страшнее всего было то, что я не могла его винить. Но ненавидеть за то, что его любовь разрушила нашу дружбу — запросто. Только спасительная ненависть, горевшая в груди, помогла мне так пренебрежительно усмехнуться:

— И сколько он заплатил за эту жалкую попытку переубедить меня, Пит?..

Тишина ударила между нами, как камень, брошенный в воду. И я видела, как в глазах Питера угасали последние слёзы, сменяясь стальной решимостью.

— Мне нужно кормить семью, Ли, — глухо произнёс тот, кого я ещё недавно звала другом. — Сделка была слишком хорошей. А ты сама учила меня не упускать их.

Я изогнула губы в понимающей улыбке, но глаза оставались мёртвыми. Грудь сдавило так сильно, что я не выдержала: кулак со всей силы обрушился на прутья решётки. Металл загремел, но боли я не ощутила — внутри горело во сто крат сильнее.

— Я не спасу ваш мир, слышишь⁈ — голос перешёл на крик, срывая последние слова в отчаянном визге: — Идиот! Уходи. Уходи и передай Шарлотте мои поздравления! Её ребёнку достанется отец, готовый ради денег продать даже дружбу.

Питер опустил взгляд, губы его дрогнули, но он не сказал ни слова. Только тяжело бросил свёрток к решётке — с едой, одеждой, ложной надеждой — и медленно покачал головой. И когда он уходил, не оборачиваясь, сжигая последний мост, то бросил мне напоследок:

— Только из-за нашей дружбы я дам тебе время до утра. Если ты сама не признаешься Ксандеру, что ты и есть Гидеон… — он помедлил, но всё же тихо выдохнул: — Тогда придётся мне самому спасать мир… сдав тебя им.

Его последний разворот головы и единственное брошенное оправдание звучали как жестокая насмешка:

— Когда-нибудь ты тоже полюбишь, Лили… Тогда и поймёшь меня.

И с горечью металла на языке я следила за тем, кто в горе был мне другом, но в счастье велел не провожать. И, перекатывая в сжатом кулаке ключ, что до мяса впивался мне в ладонь, я лишь тихо выдохнула в пустоту, сквозь улыбку, похожую на шрам:

— Ничего ты ещё не знаешь о любви, малыш Пит. Иногда это всего лишь причина «почему». Почему кто-то оправдывает предательство ради спасения мира… а кто-то сжигает его ради спасения одного.

Мириллит грохнулся на пол с лязгом. Жгучий шёпот и зажёгшийся огонёк на моих пальцах стали ответом, который никто уже не услышал: ждать до утра я точно не собиралась.