Дочь Ненависти: проклятие Ариннити

Глава 8 Погасший фонарь

Вьюга точит ветра, на загривке щетиня шерсть.

Раны множатся, поцелуями их зашей

Ненасытно, ревниво, словно сама зима.

Песня Севера — злато, в ней ли звучать словам?

Как на плаху идет обреченный: спокойно, ровно,

Так и нежность твоя однажды мне вскроет горло.

© Надежда Петрушина

Новость, прогремевшая на всю столицу, пусть и вызвала бурю обсуждений, но быстро стихла. Король, по слухам, шёл на поправку и явно не собирался покидать свой тёплый трон.

А банды, делившие город на районы, были только рады: с ним можно было продолжать всё по-прежнему — тихо, стабильно, без сюрпризов. Законное беззаконие — именно такому порядку они всегда были преданы.

И я тоже была частью этой преступной экосистемы, работая на Винсента. Совесть за это меня не мучила, пока проценты с продаж стабильно росли вместе с ценой на мои изделия.

Благодаря ему слухи о новом артефакторике расползлись по городу быстрее, чем крысы по ночным улицам. Заказы множились, клиенты тоже, а я, наоборот, не могла разорвать себя на части, чтобы успевать больше, не теряя в качестве.

В итоге за одно и то же количество затраченных сил я с каждым месяцем получала всё больше денег. Винсент, замечая мой недоумённый взгляд при очередном расчёте, лишь ухмылялся по-волчьи, воспринимая это как комплимент лично ему.

А пока Пит горел в своей любовной лихорадке, тратя всё свободное время и деньги на Шарлотту, мне оставалось одно — тонуть в работе. А работа, по иронии судьбы, неизменно вела меня к чудовищу со смертельно привлекательной ухмылкой.

Хотя поначалу мы с Винсентом отнеслись друг к другу с осторожностью: присматривались, следили, проверяли на прочность шутками и временем. А после однажды просто провели ночь вместе — и всё изменилось.

Ночь не в постели, а за кипой черновиков, споря до хрипоты о нюансах создания артефактов, об идеях и способах их реализации. Неустанно исписывали тысячу листов в его кабинете, пока не заметили, как в окна постучался рассвет.

И после таких ночей стало больше. Слишком много.

Ведь разговоры между нами текли легко, как вино, молчание никогда не резало слух, а каждый созданный артефакт в нашем странном дуэте был уникальным — почти как мы сами, два одиночества, что случайно нашли общий язык.

Неудивительно, что наши удачные совместные наработки разгребали, как горячие пирожки. А неудачные — всегда были вопиюще амбициозны. И нередко смертельно опасны.

Однажды, экспериментируя с артефактом-телепортом, мы едва не отправили весь кабинет Винсента в небытие. Пространство вокруг нас неконтролируемо сжалось, заклинания перекосило, и воздух гудел так, будто сам мир пытался вывернуться наизнанку. Мы выжили чудом. И с тех пор решили не искушать судьбу: были всё же силы, с которыми даже нам не стоило играть.

И всё же за одно только то, что Винсент неизменно поддерживал мои самые безумные идеи, ему стоило сказать спасибо. Его тень, его связи, его чёрный пиар в нужных кругах открывали мне все двери.

Вот только признательность я выражала всегда своеобразно.

— Ты становишься знаменита, цветочек. Вся элита уже грызётся за право заполучить хоть один твой артефакт… — протянул Винсент, прячась за болтовнёй, как за щитом. Ему было проще шутить, чем смотреть, как я стерилизую свой новый шедевр. — И я признаю, что ты гениальна, но я всё-таки не уверен, что готов к подобным экспериментам. Напомнишь мне наше стоп-слово?

Я нетерпеливо шикнула на босса, откинула спинку кресла вниз и ловко подставила под яркий свет его изуродованное лицо. То, как я уселась сверху на парня, наклонившись почти вплотную, могло бы породить двусмысленные фантазии — в любых других обстоятельствах. Но скальпель в моей руке и улыбка маньячки безжалостно уничтожали любой сексуальный подтекст.

— Поздно, красавчик. Я слишком долго работала над этим, так что не скули.

Винсент сделал большой глоток виски прямо с горла, точно хотел выжечь изнутри страх, а может, стереть память о том, что собирался мне позволить. Затем опустил бутылку, провёл языком по пересохшим губам и посмотрел прямо во тьму моих глаз.

Он глубоко и тяжело вдохнул, будто нырял в ледяную воду. Выдохнул, не отрывая взгляда от меня, и сухо кивнул так, как кивают палачам перед казнью.

Ведь риск моего провала действительно был велик.

Но я весь последний месяц разрабатывала специально для него протез. И не просто стеклянный глаз, а артефакт с парой интересных трюков, вроде способности видеть сквозь стены. И меня распирало от желания проверить, сработает ли всё, как задумано.

Первый разрез прошёл ровно. Кожа легко поддалась лезвию, и Винсент выдохнул коротко, почти с шипением. Его пальцы вцепились в подлокотники кресла, костяшки побелели, но он не произнёс ни звука. Только потом, когда я начала вплетать нити заклинаний прямо в живую ткань, его боль перешла на новый уровень.

— Лили… чёрт, я тебя… убью, если не сдохну! — страшно рычал он сквозь зубы, матерился и сдавленно хрипел.

Я не отвечала. Полная концентрация была важнее. Пот стекал по моим вискам, кровь — по его щеке, запах металла и магии смешался с запахом горелой плоти. Воздух дрожал от силы, которой я пыталась подчинить Хаос. В какой-то момент Винсент даже потерял сознание, но я сделала всё, что должна была.

Потому когда всё закончилось, в комнате было тихо, как в морге. Воздух был густым и тяжёлым, наполненным запахом спирта, крови и магии, которая ещё потрескивала в углах, не желая рассеиваться. Я отложила скальпель и, прежде чем позволила себе вдох, дотронулась до его щеки — кончиками пальцев, осторожно, будто прикосновение могло всё разрушить. Просто чтобы убедиться: жив.

Винсент открыл единственный глаз. Второй — мой артефакт, который выглядел так натурально, словно он с ним родился, — уже мерцал, как голубое озеро, в глубине которого слабо пульсировал Хаос.

— Видишь? — прошептала я, не веря, что действительно получилось.

Он моргнул, веки сомкнулись в идеальном ритме, и уголки его губ дрогнули в усмешке, в которой ещё таилась боль:

— Слишком хорошо, цветочек. Даже сквозь одежду вижу, как ты дрожишь.

То, как его глаза медленно скользнули вниз по моему телу, дало понять: теперь он мог видеть не только через стены. И ощутимая волна электрического Хаоса прокатилась по самому основанию моего позвоночника вслед за его неторопливым взглядом. Я физически ощутила этот разряд, как тонкую, невидимую нить между нашими телами — живую, вибрирующую, опасную.

Я втянула воздух, пытаясь не выдать себя, и, чтобы сбросить наваждение, фыркнула, а после почти грубо отдёрнула руку от его лица и слезла с коленей.

— Сдеру с тебя позже ещё плату и за зрелище, — бросила я, стараясь, чтобы голос звучал насмешливо. — А теперь иди, оцени мою работу, пока я не решила вырезать этот протез.

Винсент хрипло рассмеялся, но подчинился. Он прошёл через ад, чтобы оказаться сейчас у зеркала в ванной — по пояс голый, с полотенцем на шее, смывая последние следы крови с изуродованной щеки. И вот теперь он стоял и смотрел на себя двумя зрячими глазами, а в его отражении мерцало то, что я выложила в этот артефакт: мастерство, безумие и Хаос.

— Почему ты сделала его голубым?

Его единственный вопрос заставил меня смущённо потупить взор. Мне казалось, что я превосходно поработала: угольно-чёрный глаз идеально контрастировал с насыщенно-голубым.

Да, теперь у него была гетерохромия. Да, возможно, слегка театрально. Но жутко и красиво — ему подстать.

— Ну ты же должен сохранить устрашающий облик для своих шавок. А так даже эффектнее, чем с повязкой, — буркнула я, устало приваливаясь к стене рядом и позволяя себе откровенно рассматривать его отражение, как художник, всматривающийся в сложную гравюру.

Ведь его тело было покрыто плотной вязью живых татуировок: они текли по коже, двигались и скрывали рваные, жестокие шрамы с ювелирной точностью. Но даже сквозь этот искусный камуфляж так ясно проступала суть красиво поломанного монстра.

И я, чёрт возьми, слишком легко узнавала в нём собственное отражение — такой же изломанный узор, только нарисованный изнутри.

Винсент перехватил мой взгляд в зеркале и, заметив, что он застыл где-то в районе его безупречного пресса, с прищуром приподнял бровь и вкрадчиво бросил:

— Только не говори, что мысленно уже начала проектировать мне новый протез, цветочек. Где, позволь спросить, на этот раз?

Я моргнула растерянно и тут же невольно рассмеялась, толкнув его в плечо по-дружески. После чего развернулась и вышла из ванной, чувствуя себя отчего-то полной дурой. Потому и вытащила на ходу из-под рубашки цепочку серебряных часов. Холодный металл в пальцах напоминал: пора.

— Радуйся, что на сегодня с тебя хватит.

Винсент, едва успев отразить осколок моей улыбки, тут же помрачнел. Он шёл за мной тенью, молча сжимая зубы, будто спорил с самим собой.

А когда мы добрались до двери, он не дал мне и пальцем коснуться вешалки, перехватил моё ветхое пальто первым и сжал ткань в руках. И вместо того чтобы молча вручить мне вещь, он выдохнул слова, не подумав, как они прозвучат:

— Брось. Уже поздно. Можешь остаться до утра. Если устала, то наверху всегда есть свободные спальни и…

— Ты про свой бордель? — вскинула я бровь, напоминая, где мы находились. — Нет, Винсент. Меня работа ждёт утром. Те заказчики с рубинами тебя же будут пилить в конце недели, а не меня.

Он не ответил. Только крепче сжал ткань моего пальто, не отпуская, будто это даст ему шанс задержать и меня. И я, взглянув вверх, снова подметила, как обманчиво натурально выглядел мой протез. Почти идеальная работа. Почти.

Если бы не этот небесно-голубой оттенок, который я сама же по глупости выбрала. Если бы не его голос, ставший вдруг тише и откровеннее, чем он имел право быть.

— К чёрту их. Ты слишком много на себя берёшь, — блондин заставил губы изогнуться в нарочито лёгкой усмешке и продолжил: — Тебе нужен отпуск. Мне тоже. Желательно где-нибудь далеко. Где солнце круглый год и море… ну, примерно такого же цвета, что ты зачем-то всадила мне в глазницу.

И железная уверенность в том, что магия надёжно защищала мага от проклятия, треснула. Потому что иначе я не могла объяснить, почему Винсент, этот циник, шулер, бандит с улыбкой волка, сейчас предлагал мне такое.

Кем мы были с ним в ту секунду и кем могли стать? Определённо, хорошими партнёрами. Возможно, странными приятелями. Любовниками? Нет. Никогда. Но всё равно, где-то на грани, теплилось ощущение: мы могли стать ближе, чем я позволяла себе признать.

Потому мне со скрипом удалось скрыть в плохой шутке замаскированное «нет»:

— Боюсь, я отвратно загораю… разве что на костре.

Мне не нужно было никогда с ним ничего объяснять, потому что он всегда читал меня между строк. Оттого усмешка его была лёгкой, но надтреснутой, осознающей главное: я проводила черту, которую не стоило преступать.

И этого было достаточно, чтобы я смогла выдернуть, наконец, пальто из его хватки и отступить. Пока ещё могла.

— Ладно. Дай мне минуту, я провожу тебя… — выдохнул он, но плечи остались каменными. Я же упрямо качнула головой, уже берясь за ручку двери.

— Тебе нужно отдохнуть. А я доберусь. Спокойной ночи, красавчик.

Винсент сцепил руки-цепи за спиной так, будто больше не доверял даже себе. Выпрямился до хруста, надевая привычную маску бездушного мерзавца, и нарочито спокойно произнёс:

— Тогда до завтра, цветочек…

Я почти закрыла за собой дверь, но, прежде чем исчезнуть, всё равно мимолётно обернулась, чтобы поймать его взгляд. Тот самый, провожающий, обжигающий скрытой болью и невозможной контрастностью этих прекрасных глаз.

Но всё, чего я на самом деле ещё хотела, — чтобы он никогда не стал мне другом. Чтобы, если придётся, я смогла ранить его в самую сердцевину, не дрогнув. Ведь только так на деле я могла позволить себе улыбнуться ему на прощание.

А потом сделать шаг. Второй.

И вот уже я, привычно пряча часы в карман пальто, выныривала через чёрный ход пьяного борделя обратно в реальность, где мир поскрипывал от мороза, который щипал лицо иглами холода и бесповоротно отрезвлял.

Я шумно выдохнула в серое небо, глядя на одинокий фонарный столб, трепещущий под порывами ветра. Он был здесь единственным источником света на весь квартал — жалким и упрямым. Таким же, как я.

И эти взгляды — липкие, голодные, прожигающие насквозь — тоже были со мной. Как напоминание: я находилась далеко не в самом благополучном районе столицы. Ведь за углом дешёвые куклы с размазанными губами утрированно громко хохотали без искры радости, зазывая новых клиентов всеми силами.

И зря я потратила там даже лишние десять секунд, нервно пытаясь зажечь трясущимися пальцами сигарету, обещавшую хоть на мгновение выжечь из моего разума остатки необъяснимой тоски в груди.

Её стёр голос, прозвучавший со стороны, точно ржавый гвоздь по стеклу:

— Эй, милашка, не угостишь сигареткой? — так глупо прохрюкало то животное, на которое я даже взгляда не подняла. Лишь процедила сквозь зубы короткое и холодное, как снег, шедший неспешно на фоне:

— Нет.

Фонарный столб моргнул неуверенно, будто почувствовал, как в воздухе вспухло напряжение. Ветер взвился, разбросав мои чёрные локоны в стороны. Вместе с ними — те феромоны, что так неизбежно достигли иных зевак и сулили мне уже настоящие неприятности.

Я тут же плюнула на попытки успокоиться: огниво сломалось, сигарета треснула. Вместе с ними — моё терпение. Я развернулась, собираясь уйти прочь с этой проклятой улицы.

Вот только мне и этого не дали.

Дружок хряка резко рванул в мою сторону, пугая своей хищной, безумной улыбкой. Его зрачки раздулись, заполнив почти всю радужку от химии проклятия. И только тогда я, с неприятным щелчком узнавания, поняла, что видела его раньше.

Это был один из подпевал Винсента. Тот, что был вечно в его хвосте, вылизывающий чужие каблуки в поисках хоть капли признания. Винсент его игнорировал. Зато он теперь заметил меня.

— Посмотри-ка, кто это у нас! Всё гадал, сколько же ты стоишь, куколка? — протянул он приторно-масляным голосом, от которого хотелось вымыть уши.

Ни дорогой костюм, ни идеальная укладка не могли скрыть того, кем он был по сути: падалью. Ведь его рука нагло схватила меня за плечо, а раздевающий взгляд скользил по телу так, как будто имел на это все права.

Я оттолкнула его резко, со всей неприязнью, сорвав с себя его пальцы, как налипшую грязь. Щегол при этом так пьяно пошатнулся — и этого было достаточно, чтобы вся его стая за его спиной повернулась, следя коровьими глазами за бесплатным представлением.

— Не продаюсь, — едва ли не чеканя каждый слог, раздражённо прорычала я.

Однако толпа уже завелась. Сбоку вынырнула ещё одна туша — пьяная, широкая, с растянутой ухмылкой.

— Мы к тебе по-хорошему, а ты так грубо. Нехорошо. Совсем нехорошо. Никто не учил тебя манерам, маленькая стерва?

Толпа мужланов тут же разразилась зубастым, улюлюкающим хохотом. И страх — старый, родной, знакомый до дрожи в коленях — захлестнул меня с головой. Но кольцо-артефакт в моей руке в одну секунду сменило форму — вытянулось в призрачное лезвие, пульсирующее от вплетённой в него магии.

Я выставила его перед собой и низко, хищно прошипела:

— Только попробуйте и…

А потом я заметила, как жирный боров, тот, кто спровоцировал всё это, усмехнулся и кивнул кому-то левее за моей спиной. Я не успела даже обернуться, лишь услышала короткий свист биты. И звенящий удар по голове отдался в ушах лютым звоном, ознаменовавшим мой слишком оглушающий проигрыш.

Мир качнулся, померк. И дикий хохот стройным хором прорезал холод ночи. Их последний штрих, который точно не позволил бы мне заорать во всё горло, — впрыснутый в кровь наркотик, почти полностью парализовавший жертву.

Жаль, что не полностью.

Потому что я всё равно, к своему ужасу, рывками приходила в себя посреди собственного ада, который и не думал заканчиваться. И всё моё сопротивление, как и мольбы, были совершенно бессмысленны и наивны — магия в крови была подавлена наркотиком до нуля.

Так мой личный кошмар приобретал более чем реальную геометрию форм. В нём появились для меня новые, пугающие оттенки насилия.

Ведь все знают: бешеные псы, поймавшие жертву, никогда не выпускают трофей из лап, пока не растерзают каждый сантиметр кожи на рваные лоскуты. И всё это забавы ради. А я только и могла, что слушать их довольное рычание, похабные фразочки да шакалий смех где-то на фоне.

Но самым страшным моментом был тот, когда сквозь пелену ваты ужаса я услышала лязгающий грохот двери чёрного входа.

Кто-то щёлкнул зажигалкой. Вспыхнул огонь. И с ним — голос. Ровный. Чужой. Ледяной до корки.

— Вы что делаете?

Секунда мёртвой тишины. А потом — Хаос.

Один из них резко швырнул меня за спину в темноту, как тряпичную куклу. Кто-то другой рывком заткнул мне рот, будто я ещё могла кричать. А третий, пыхтя и криво усмехаясь, произнёс как ни в чём не бывало:

— Да так, развлекаемся с одной из твоих куколок… Хочешь присоединиться, Винсент?

Пауза. Пепел зашипел на снегу. А он даже не взглянул в сторону грязи, которой сам и правил. Лишь презрение — хрусткое, чистое — сорвалось с его губ так же легко, как дым с сигареты.

— Нет. Теперь это ваши объедки. Грызите сами.

И только настоящие монстры могли позволить себе так спокойно пройти мимо чужой боли, потому что никто и никогда не обращал внимания на их собственную.

Дрожь по телу и моя разбитая усмешка на губах — это не что иное, как абсолютное понимание его устоев. Мне тоже больше не было смысла замечать боль.

Я стала тем фонарём, который погас той снежной ночью и больше не хотел гореть. Ведь и целой планете, что давно погасла, было до лампочки, что я медленно подыхала в её грязной подворотне.

Ей не было жаль. И мне не должно было быть, но…

На мои щёки зачем-то продолжал так нежно падать пушистый снег, который больше не таял. А я, прикрыв веки, умудрялась даже в кромешной тьме видеть лазурное озеро его глаз.

Жаль, что в том сне я — всего лишь грязный снег. И лежала алым покровом на его глади.