Глубокие воды (СИ)

Глава 9. Ева

Его рука, обхватившая мои ладони, обжигала хуже раскалённого железа. Там, где он касался меня, вспыхивал пожар, и по телу разливался ледяной электрический ток. Моя грудь вздымалась слишком часто, и я не понимала, то ли от ненависти к нему, то ли от его присутствия рядом. Как же я его ненавижу. Ненавижу всем сердцем, каждой клеткой. Я подняла глаза, прожигая его ненавистью, и утонула в зелени его глаз. Боже, ну почему он такой красивый? Дьявол. Просто дьявол во плоти.

— Не прикасайся ко мне, — прошипела я, чувствуя, как его тепло, несмотря на мою ненависть, проникает под кожу. Кожа горела там, где он держал меня. В каждом слове, в каждой букве плескалось презрение.

Он нахмурился ещё больше, его глаза сузились, опасно сузились. Я никогда не видела его таким… злым. Я вывела его из себя? Прекрасно… я этого и добивалась. Пусть ощутит всю силу моей ненависти, всю ту боль, что он причинил мне и отцу. Я почувствовала, как его хватка усиливается, пальцы впиваются в мои запястья, но он словно сдерживает себя, борясь с желанием причинить мне боль в ответ.

Неожиданно он разжал пальцы, словно обжёгся. Облегчение волной прокатилось по телу, но вместе с ним… странное, непонятное разочарование. Что за чушь? Я же хотела, чтобы он отпустил меня! Я одёрнула себя, напомнив, как сильно я его ненавижу. Нельзя давать слабину. Место, где он касался меня, покалывало, и я невольно потёрла запястья, избавляясь от фантомного ощущения его прикосновения.

Он отступил на шаг, словно я могла его укусить. Его лицо стало непроницаемым, и в его голосе слышались стальные нотки, когда он сказал:

— Не делай так больше. Не причиняй себе вред, Ева. Тебе не за что себя наказывать.

Фыркнув, я демонстративно отвернулась к окну, стараясь скрыть дрожь в губах и гусиную кожу на руках. Как он смеет читать мне нотации? Как будто он имеет на это право! Я скрестила руки на груди, пытаясь остановить мелкую дрожь.

В поле зрения возник красочный пакет. Он протягивал мне сладости. Лицемер!

— Мне ничего от тебя не надо, — процедила я сквозь зубы, срываясь с места.

Схватив пакет, я запустила его в него со всей силы. Пончики угодили ему прямо в лицо, рассыпавшись мучной пылью по дорогому костюму. Его глаза расширились от неожиданности. На лице застыло ошеломлённое выражение, сменившееся полным замешательством. Секунду он стоял, словно громом поражённый, а потом в глазах плеснул опасный блеск. В этот момент я поняла, что перешла черту.

Я замерла, пригвождённая к месту его взглядом. Он медленно, не отрывая от меня взгляда, полез в передний карман пиджака. Каждое его движение, плавное и хищное, заставляло меня сжиматься внутри. Мои ладони вспотели, а сердце бешено колотилось.

Вот он достал белоснежный шелковый платок и начал тщательно вытирать лицо от мучной пыли и пудры. Презрительно скривившись, вытер уголки губ. Он выглядел… опасным. Я видела, как напряжены мышцы на его шее, как сжаты челюсти. Он сдерживался, и это было страшно.

Я лежала на кушетке, парализованная, не в силах отвести от него взгляда. Сердце колотилось, как бешеное, от смеси страха и… чего-то ещё, чего я не могла (или не хотела) признавать. Воздух в комнате словно загустел, и я чувствовала его запах – смесь дорогого одеколона и… чего-то первобытного, властного.

— Похоже, мой брат совсем не занимался твоим воспитанием, — медленно проговорил он, отбрасывая платок в сторону. Его голос был низким и бархатным, но в нём отчётливо слышалась угроза. — Боюсь, мне придётся взять это на себя, когда ты станешь моей подопечной.

От этих слов внутри всё похолодело. Подопечной? Никогда! Я скорее умру, чем буду обязана ему хоть чем-то. Я вжалась в кушетку, чувствуя себя в ловушке его слов.

— Этого никогда не будет, — выплюнула я, с трудом контролируя дрожь в голосе. — Я скорее пойду в детдом. Там я буду свободной и независимой!

Вместо ответа он лишь усмехнулся, и эта усмешка была хуже любой угрозы. В его глазах плясали опасные огоньки. Он сделал шаг ко мне, и я инстинктивно отшатнулась.

— Свободной и независимой? — передразнил он меня, поднимая бровь и сокращая расстояние между нами. — Ты наивно полагаешь, что это возможно? После всего, что произошло? Нет, милая Ева. Теперь я просто обязан взять над тобой опеку, чтобы научить тебя… вести себя подобающе. Чтобы ты больше не бросалась сладостями в лицо своим благодетелям. Поверь мне, у меня найдётся множество способов для твоего "воспитания".

Его слова об опеке прозвучали хуже смертного приговора. Я чувствовала, как внутри меня всё сжимается от отвращения и бессилия. Он возомнил себя моим спасителем? Он действительно думает, что я позволю ему контролировать мою жизнь?

В этот момент в палату вошёл врач. Тот самый, что вколол мне успокоительное и снотворное после известия о смерти родителей. Я до сих пор помнила его фальшивое сочувствие и лицемерную заботу. Ещё один придурок, решивший, что имеет право вмешиваться в мою жизнь.

— О, Ева, я вижу, к вам приехал дядя! — пропел он, оглядывая нас лучезарной улыбкой, не замечая напряжения, витающего в воздухе. — Как замечательно! Наконец-то, долгожданная встреча родственников. Мы всё обсудили, и теперь нужно решать вопрос с опекой.

У меня внутри всё вспыхнуло. Опека? Да никогда в жизни!

— Никакой опеки не будет! — выплюнула я, сжимая кулаки. — Я ни за что не буду жить с этим…

Адам прервал меня, повернувшись к врачу. Он одарил его обворожительной улыбкой, от которой у меня по спине пробежали мурашки. Его глаза потемнели, и я почувствовала, как его внимание полностью сосредоточено на мне.

— Доктор, когда я смогу забрать Еву? — спросил он мягким, но уверенным тоном. — И можно ли будет перевести её в другую больницу, более… — он запнулся, словно подбирая слова. — Комфортную.

Врач понимающе кивнул, его взгляд скользнул по моей напряжённой фигуре.

— К сожалению, перевозить Еву нет необходимости. Уже через неделю мы сможем её выписать. Мы просто понаблюдаем за её состоянием. А так, она будет свободна.

Адам нахмурился, как будто эта новость его не обрадовала. Его взгляд скользнул по мне, оценивая.

— Хорошо, — коротко ответил он, бросив на меня мимолётный взгляд.

Я не могла больше молчать.

— Я не буду жить с ним! — крикнула я, дёрнувшись на кушетке. — Я его ненавижу! Слышите? Ненавижу!

Адам повернулся ко мне, его лицо оставалось непроницаемым. Потом он снова обратился к врачу, и в его голосе звучала снисходительность.

— Не обращайте внимания, доктор. Она просто подросток. Это пройдёт.

Затем он снова посмотрел на меня, и в его глазах читалась сталь.

— Я не оставлю Еву в детском доме, — произнёс он твердо, обращаясь к врачу, но не отрывая взгляда от меня, словно давая клятву. — Я постараюсь быть ей тем опекуном, который обеспечит ей будущее.

Его слова прозвучали эхом в моей голове. Он решил мою судьбу, даже не спросив меня. Я чувствовала себя загнанной в угол, бессильной и бесконечно одинокой. Будущее, которое он мне обещал, было для меня самым страшным кошмаром. Я отвернулась, чтобы он не увидел слёз в моих глазах. Внутри бушевал шторм, и я знала, что это только начало нашей войны.

Врач и Адам ещё какое-то время обсуждали детали опекунства, будто меня и вовсе не было в палате. Меня словно продавали и покупали, не спрашивая моего мнения. Меня передёрнуло от отвращения. Я чувствовала себя вещью, которую передают из рук в руки. Наконец, врач кивнул, что-то записал в своей папке и, бросив на меня сочувствующий взгляд, покинул палату. Мы остались одни.

Адам подошёл совсем близко ко мне, и присев на корточки возле моей кушетки так, чтобы я отчётливо видела его лицо, тихо произнёс:

— Я знаю, что ты злишься на меня, мышка, но я обещаю, что не оставлю тебя больше… поверь, у меня не было выбора… и я надеюсь, что ты меня за это простишь когда-нибудь…

Его голос звучал мягко, почти умоляюще, прося о прощении. Этот неожиданный контраст сбил меня с толку. Он словно пытался разбудить во мне жалость, но я не сдамся. Я сама вывела его на ярость, да, но я не собиралась его прощать. Боль от потери родителей, боль от трёх лет ада, которые я прожила - я не собиралась отпускать. Никогда. Он заплатит за всё, я так решила. Мой взгляд был прикован к его губам, таким чувственным и обманчивым.

Я наклонилась ещё ближе к нему, чувствуя его дыхание на своей коже. Запах его одеколона щекотал мои ноздри, вызывая странное, почти болезненное чувство. И тихо прошептала ему, выговаривая каждое слово:

— Я превращу твою жизнь в ад… так и знай…

В этот момент я почувствовала, как моё сердце бешено колотится в груди, а по телу пробегает дрожь.

Он лишь криво усмехнулся, не отрывая взгляда, словно говоря мне: "Посмотрим, кто кого". В его глазах я увидела вызов, предвкушение игры. И тогда я поняла, что он не боится, он даже рад этому. Что ж, тем интереснее будет моя месть.