Глубокие воды (СИ)

Глава 8. Адам

Ночная Москва неслась мимо, калейдоскоп огней и теней. Мимо сверкающих витрин бутиков, мимо неоновых вывесок ночных клубов, таких же, как мои собственные - прибыльные, грязные, опасные. В голове мелькнула мысль: нужно что-то купить Еве. Что-то, что поднимет ей настроение. Не это больничное месиво, которым её пичкают, а что-то вкусное, настоящее.

Свернул в ближайший круглосуточный супермаркет. Автоматические двери разъехались, впуская меня в оазис яркого света и навязчивой музыки. Пробежался глазами по полкам. Шоколад? Слишком банально. Фрукты? В больнице их наверняка полно. Зацепился взглядом за витрину с выпечкой. Свежие круассаны с шоколадом, фруктовые тарталетки, нежные пирожные…

Взял всего понемногу, наполнив корзину. Пусть выберет сама.

Расплатившись на кассе, снова нырнул в машину. Пакет с вкусностями положил на заднее сиденье. В голове роились мысли. Рада ли она будет меня видеть? Три года… Три года молчания. Последний раз мы общались, когда она была тринадцатилетним подростком. Сейчас ей шестнадцать. Почти взрослая. Что я ей скажу? Как объясню своё отсутствие?

Чёрт, я ведь понятия не имею, что сейчас у неё в голове. Она, наверное, ненавидит меня. За то, что бросил её отца. За то, что отвернулся от них обоих. Но я не мог иначе. Не мог допустить, чтобы она тоже погрязла в этом дерьме. Не мог позволить своим криминальным связям коснуться её.

Но теперь… теперь у меня просто не оставалось выбора. Я должен оградить её от этого. И буду оберегать её, любой ценой.

Припарковался возле обшарпанного здания больницы. Место, словно выплюнутое из чрева ада. Стены облуплены, окна грязные, в воздухе витает запах хлорки и безнадеги. И здесь моя племянница…

Выдохнул. Нужно взять себя в руки. Нельзя показывать ей свой страх. Нельзя давать волю эмоциям. Я должен быть сильным. Ради неё.

И в душе я надеялся, что она не будет долго злиться на меня за это. Не хотелось войны ещё с подростком.

Выйдя из машины возле обшарпанного здания больницы, я схватил пакет со сладостями с заднего сиденья и направился к входу. Внутри меня встретила такая же тишина и обшарпанность.

Стены были выкрашены в грязно-белый цвет, в углах виднелись следы сырости, а в воздухе стоял удушливый запах лекарств и дезинфицирующих средств. Я явно выделялся на фоне этой унылой картины. Мой дорогой костюм, начищенные до блеска ботинки и уверенный взгляд казались здесь чем-то чуждым, и все взгляды были направлены на меня. Но мне было плевать, что обо мне подумают. Единственное, что имело значение - это Ева.

Я подошёл к стойке регистрации, за которой сидела пожилая женщина в застиранном халате. Её лицо выражало усталость и безразличие.

— Добрый вечер. Я хотел бы узнать, в какой палате находится Ева Исаева, — произнёс я, стараясь говорить ровно и спокойно.

Женщина взглянула на меня смеривающим взглядом, затем открыла потрепанную тетрадь и начала листать страницы.

— Исаева… Исаева… Сейчас посмотрим.

Прошло несколько томительных секунд, прежде чем она нашла нужную запись.

— Да, есть такая. Она поступила сегодня после аварии.

— Как она? — невольно вырвалось у меня.

— Ну, как сказать… В шоковом состоянии была, конечно. После укола снотворного и успокоительного немного пришла в себя.

Услышав про снотворное и успокоительное, я почувствовал, как во мне закипает гнев. Чем они тут её пичкают, чтобы заглушить её боль и страх? Я с трудом сдержал себя, чтобы не наброситься на эту женщину с расспросами.

— Понимаю. В какой она палате?

— Палата номер 307, на третьем этаже. К ней, кстати, недавно пришла подруга, Екатерина, одноклассница, кажется. Так что она там не одна.

Я кивнул, стараясь не выказывать своих эмоций. Подруга… Хорошо, что у неё есть кто-то рядом.

— Спасибо, — коротко бросил я и направился к лестнице.

Поднимаясь по ступеням, я размышлял о том, что меня ждёт. Как я буду разговаривать с Евой? Что ей скажу? Смогу ли я вообще хоть как-то облегчить её боль?

Ночная Москва осталась позади, а я уже стоял перед дверью палаты 307, держа в руках пакет со сладостями. Сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках.

Дверь была приоткрыта, и я, собираясь постучать, услышал голос Евы. Точнее, не только её. Говорила ещё какая-то девушка, видимо, та самая подруга, о которой упомянула женщина на ресепшене.

Я замер, не решаясь войти. Голос Евы звучал достаточно громко, и в нём сквозили раздражение, ненависть и негодование. Я бы ни за что не узнал этот голос. Он был слишком… женственным, что ли. Раньше у Евы был звонкий, детский голосок, а сейчас… Сейчас это был бархатный, мелодичный голос, в котором проскальзывали стальные нотки. Непривычно было слышать такое из уст собственной племянницы.

Я невольно прислушался к разговору.

— Лучше в детдом, чем жить с ним, — услышал я слова Евы. — Я его ненавижу. Он - это худшее, что могло случиться в моей жизни. Лучше детский дом.

Эти слова больно ударили меня в грудь. Я, конечно, ожидал её недовольства, но не такого презрения и ненависти. Хотя, если честно, я это заслужил. Это так.

— Не говори глупости, — ответила ей подруга. Я видел только её спину, но голос звучал успокаивающе. — Твой дядя богатый, влиятельный. У тебя наверняка всё будет с ним, получишь лучшую жизнь, образование, о котором мечтала.

— Да пусть катится к самому чёрту! — закричала Ева. — Он бросил меня, бросил отца! Не простил какие-то долги, и после этого я должна быть ему благодарна? Не нужны мне его подачки, ничего мне от него не надо…

— Но ты же его любила, — прозвучал удивлённый голос её подруги. — Ты всегда рассказывала, какой он замечательный, красивый, обаятельный…

— Это всё в прошлом, — ответила ей Ева, с ещё большим раздражением в голосе.

Я стоял как вкопанный. Кажется, племянница совсем не хочет меня видеть. Выросла настоящей маленькой фурией, совсем не той "мышкой", которой я её помнил. Всё это было чертовски сложно.

Прокашлявшись, я всё-таки постучал, привлекая к себе внимание, и вошёл внутрь.

Девушка, та самая подруга, Екатерина, тут же вскочила с места и уставилась на меня. Да, она сразу поняла, кто пришел.

А Ева… просто прожигала меня взглядом своих серых глаз. Стоит заметить, удивительных, серых глаз. Я невольно залюбовался ею.

Да, даже в таком виде она излучала юность и хрупкость. Я помнил её ещё ребёнком, и в последний раз - тринадцатилетним, нескладным подростком.

Сейчас же она повзрослела, фигура, судя по всему, принимала женственные черты. Я невольно взглянул на лицо, на сжатые в тонкую линию губы, на светлые, длинные волосы. На них были следы крови… Мне стало страшно, что же она пережила?

Я посмотрел на датчики, прикреплённые к её тонким, бледным рукам, на катетеры. Она была такой хрупкой внешне… Но этот взгляд… Да, он говорил сам за себя. Она меня ненавидит.

Ева действительно оказалась симпатичной молодой девушкой, как я и предполагал, как я ей и говорил в детстве.

И сейчас… Эта юная девушка потеряла отца и мать. Я потерял брата. И я не собираюсь мириться с её ненавистью. Пусть ненавидит, хорошо… Но она будет жить так, как должна, и никакая ненависть не остановит меня перед этим стремлением обеспечить ей лучшее будущее.

— Ну, всё, Ева, я пойду, наверное, — быстро проговорила Екатерина, избегая моего взгляда. — Я позвоню тебе завтра, хорошо? Ты держись.

Она торопливо обняла Еву, пробормотала что-то вроде "Всё будет хорошо" и, бросив на меня мимолетный, немного испуганный взгляд, спешно покинула палату.

Я остался наедине с Евой. Её частое дыхание отдавалось в тишине, грудь вздымалась и опадала слишком быстро. Взгляд прожигал меня насквозь.

— Ева… — начал я, но она резко перебила.

— Не подходи, — прошептала она, пытаясь отодвинуться на кровати. Безуспешно. Ева попыталась вырвать капельницы, сорвать приборы, но я опередил её, перехватив её руки.

Я сжал её ладони, достаточно крепко, чтобы остановить. Мой взгляд скользнул вниз, к её запястьям. Следы от ногтей. Неужели она причинила себе вред?

— Что это? — спросил я, голос звучал холодно и грубо.

Ева вздрогнула и прошипела:

— Не твоё дело.