Год моего рабства

Глава 17

Музыка и запах — первое, что окутало меня, когда мы вошли в очередную серую дверь. Цветы амолы, приторность каких-то пряностей и знакомый характерный душок, который будто мелкой пылью пробирался в горло. Дарна. Я ни с чем не перепутаю эту вонь. Так в последнее время пахло от Ирбиса. Несло. От одежды, от рук, от волос. Вещи неизменно отправлялись в чистку, но день за днем все повторялось. Я навсегда запомнила этот запах. И то дурманное безумие, которое искрами пряталось в его серых глазах. Однажды мама назвала их шальными, но Ирбис клялся, что никогда не курил это дерьмо, просто пропах. Мама не верила, конечно, но ничего не могла поделать: брат уходил вечером и возвращался под утро. Не спрашивая, почти каждый день. Он был неуправляем. Даже если его запирали — замки не держали. Мама боялась, что он связался с плохой компанией, но настоящего исхода никто не мог вообразить. Даже сам Ирбис. Он оказался лишь расходным материалом в руках тех, для кого чужая жизнь имеет ничтожную цену. Да, имперский выродок за меня заплатил, но он покупал не мою жизнь — мое тело и мою свободу.

Мы миновали несколько проходных комнат. Пустых, полутемных. По мере нашего продвижения звуки усиливались, запахи сгущались, и становилось панически страшно. Нудная обволакивающая музыка будто облепляла паутиной, доносилась из всех щелей. Тонкие дудочки; далекие, но какие-то глубокие и объемные барабаны. Размеренные, как удары сердца, ритмичные. Но нет — мое сейчас трепыхалось безумной бабочкой, сбивалось. То заходилось, то замирало. Порой казалось, что оно вот-вот оборвется — даже щемило в груди. Не оставляло ощущение, что меня облили чем-то сладким, клейким. Отвратительным.

Пальмира остановилась перед створкой двери, и у меня затряслись колени. И руки наверняка ходили бы ходуном, если бы я не держала проклятый поднос. Даже не сгибая локтей, я уже устала от этой тяжести, пальцы немели. Сколько я смогу продержать еще? Вопреки желанию я снова и снова видела перед глазами истерзанную Финею. Бесчувственную, в тонких свежих рубцах. Сейчас казалось, что она очень легко отделалась. Что ей повезло. Повезет ли мне?

Я смотрела на безликую дверь, но не видела — в голове билась назойливая мысль, которая оглушала: если я смогу выйти отсюда живой — я сбегу. Клянусь! Кто бы что ни говорил. По крайней мере, попытаюсь. Не верю, что никогда никому не удавалось. Они лгут! Все лгут!

Пальмира в очередной раз сверилась с навигатором, провела пальцем по полочке ключа. Дверь пискнула, отворилась. Этот звук вернул меня в реальность. Я застыла в нерешительности, и сопровождающим вальдорцам пришлось толкать меня в спину. Будто в пропасть. Но они уже не вошли вслед за нами.

Я даже растерялась, увидев столько красного. Фигуры, как и я укрытые накидками, стояли вдоль стены шеренгой в полном молчании. Десять человек. Десять женщин. Это ясно прочитывалось по очертаниям грудей, по торчащим горошинам сосков. И это зрелище заставило меня отвести глаза. Сама не знаю, почему. Все это казалось сейчас бесстыднее, чем если бы девушки стояли голыми. Красная ткань лоснилась, подчеркивая рельеф тел. Все здесь приобретало какой-то исковерканный, томительный оттенок похоти, которой, казалось, были пропитаны даже стены. Звуки, запахи, эта призывная вызывающая краснота… Я с трудом сглотнула, понимая, что выгляжу так же. Прохлада и страх заставляли мои соски сжаться до боли, ощущалось малейшее скольжение ткани, кожа покрывалась мурашками. Только не седонин… Лишь бы не седонин.

Каждая из десяти женщин держала в опущенных руках знакомый поднос. Одинаковые алые коконы, которые разнились лишь ростом. Я отчетливо видела отметины на лбу, поверх вуали — маленькие светящиеся белым круги. Это походило на какой-то индикатор. Внутри сжалось: значит, у меня на лбу такой же круг. Теперь казалось, что он прожигает кожу.

Я шагнула к Пальмире:

— Что у нас на лбу? Ответь, прошу.

Я старалась говорить тихо, но Пальмира лишь настороженно огляделась, шикнула на меня и заставила встать у стены, рядом с остальными. Тут же отошла, будто боялась, что я вновь заговорю. Вперед вышел свободный имперец в темно-синей мантии. Щуплый с блеклыми жидкими волосами. Он оглядел шеренгу, заложил руки за спину:

— Рабыни, обувь долой!

Я видела, как девушки завозились, скидывая мягкие туфли. Мне ничего не оставалось, как последовать их примеру. И вот я стояла на гладком холодном камне. Босая, я чувствовала себя еще более беззащитной, и тело вновь сковало от панического страха.

Имперец окинул взглядом наши ноги, кивнул:

— Поднимите подносы.

У меня не мелькнуло даже мысли о том, что мы будем прислуживать за столом. Нет, тут что-то другое, что-то отвратительное. Что сказала Пальмира совсем недавно? Что я должна удержать этот проклятый поднос, что бы ни происходило. По крайней мере, не быть первой. Но что произойдет?

— Поднос!

Имперец уже стоял прямо напротив меня. Я вздрогнула всем телом, подняла руки, с ужасом понимая, что тяжесть стала почти неподъемной. Он взял из рук стоящего рядом раба высокую вазу лаанского стекла с тоненьким горлышком, из которого торчала срезанная форсийская роза с бархатными лепестками. Красная, как моя накидка. Свежайшая. Наверняка из того самого сада. Я с трудом преодолела инстинктивное желание понюхать цветок. Опомнилась. Как только донышко коснулось подноса, руки затряслись. Одно неверное движение — и ваза перевернется. Я ясно ощущала, как она едва-едва шатается на зыбкой поверхности. Значит, об этом говорила Пальмира — не уронить. Во что бы то ни стало — не уронить.

Я скользнула взглядом по остальным девушкам — у каждой на подносе стояла такая же ваза с красной розой. У некоторых в руках все уже ходило ходуном. Я собрала всю волю в кулак, напряглась, сжала пальцы вокруг проклятых подвижных ручек. Вдруг музыка стала громче, и я поняла, что открылась какая-то дверь. Я нашарила взглядом прямоугольник скупо подсвеченной темноты и увидела, как девушки, одна за одной, исчезают в дверном проеме. Мне ничего не оставалось, как следовать за ними.

В помещении невыносимо пахло дарной. Настолько что я едва не закашлялась. Тягучая музыка обволакивала. Казалось, моя накидка стала влажной, и чужие руки прижимали к телу мокрую липкую ткань. Я не могла отделаться от ощущения, что меня разглядывают, что меня трогают. Металл под накидкой обжигал бедра холодом, и соски болезненно сжимались. Сердце колотилось. Я не смотрела по сторонам — сосредоточилась на своей ноше. Порой задерживала дыхание. Просто шагала за девушкой, идущей впереди, с одной единственной мыслью: не уронить.

Под босыми ступнями чувствовался мягкий шелковистый ворс. Я готова была поклясться, что это аассинский ковер. Мы никогда не могли себе их позволить — слишком дорого. Как и лаанские светильники. Говорят, дома высокородных были полны лаанского стекла и сиурского перламутра… Но под этими глупыми мыслями билась другая: кого я сейчас увижу? У меня не было ни единого предположения. И что здесь делали остальные девушки?

Нас поставили полукругом в зыбких цветных отблесках. От движения света казалось, что твердь уходит из-под ног, и я еще крепче вцепилась в ручки проклятого подноса. Пальцы уже онемели, мышцы ломило. Я старалась оглядеться, но видела лишь мутные контуры. Мы неподвижно стояли в тишине, лишь тягучая музыка заползала в уши. Я даже уже привыкла к отвратительному запаху дарны, почти не чувствовала.

— Значит, сегодня их десять… Решил уменьшить вероятность?

Голос за спиной раздался так неожиданно, что я вздрогнула всем телом. Проклятая ваза пошатнулась, все же я каким-то чудом смогла ее удержать. Стиснула зубы. Но одна из девушек слева не справилась. Я отчетливо услышала тяжелый звук падения подноса.

И капризный тон за спиной:

— Никакой выдержки… Я буду разочарован, если это окажется она. Это уничтожит весь азарт.

Короткая усмешка:

— Зато вернет тебе деньги. — Уже другой голос. Ниже, глуше. — Но можно выбрать и другую. В виде исключения.

— Это не по правилам.

— Правила всегда можно изменить. Так станет даже интереснее. Не хочешь, тогда первым буду я.

— Чтобы девственница снова досталась тебе? Не забывай — я намерен отыграться. И дело же не в деньгах, ты знаешь… Я тоже хочу весь букет. Пора прервать твою череду триумфов, иначе я стану думать, что везение навсегда отвернулось от меня.

Я чувствовала, что стремительно покрываюсь холодным потом. О ком они говорят? Кого имеют в виду? Неужели меня? И судя по всему, их двое…

— Ну же! — тот, второй. — Выбирай другую, любую. Это твоя фора.

— А я приму твой щедрый жест. Если случайность не на моей стороне — то испытаю интуицию

Оба замолчали. Вновь повисла липкая тишина, заполненная дремотной музыкой. Я спиной чувствовала, что мужчины бесшумно прохаживаются за нашими спинами, рассматривают. Возможно, щупают. Я понимала, что они играют в какую-то омерзительную имперскую игру. И если первой девушке так повезло, то следующей, которая не удержит проклятый поднос, достанется за двоих. Я изо всех сил вцепилась в металлические ручки. Сама не знала, на что надеялась. Если бы знать, скольких девушек они могут выбрать по своим чудовищным правилам? Но… если девственница в этой игре — самая высокая ставка, то получается, что им нужна я. Этот кошмар не прекратится, пока они не выберут меня. Или нет?

Я была предельно напряжена, даже не сразу поняла, что на мое плечо легла горячая ладонь. Я не шелохнулась, будто окаменела. Дыхание замерло, сердце остановилось. Едва не оборвалось, когда я услышала над самым ухом:

— Я выбрал. Думаю, хочу вот эту.