Год моего рабства

Глава 31

Надо мной будто гулял ветер… Или легкая птица касалась крылом прохладной кожи. Неожиданно теплым, как солнечный луч. Скользила по бедру, и это касание отдавалось томительной едва заметной вибрацией. Поднималось к животу, разливалось, погружая в состояние блаженства. Хотелось, чтобы так оставалось всегда. Мои мысли были далеко-далеко, будто устремились в полет. Отчего-то представлялось, что они кружили над сиурским морским простором, и я сама вместе с ними, смотрела вниз, на бирюзовую водную рябь. И пахло остро и свежо.

Я никогда не видела моря, не дышала этим воздухом, никогда не покидала Сердце Империи. Лишь любовалась книжными проекциями, полными цвета, запаха и звуков. Всегда жалела, что их невозможно увеличить хотя бы до размеров комнаты и попасть внутрь, пощупать, вовлечься в пространство. Ведь так можно было бы путешествовать бесконечно, посетить самые диковинные планеты, самые необыкновенные сады. Я хотела бы видеть чужие сады своими глазами. Буйные влаголюбивые папоротники Форсы, озерную долину Кадора, звеняще-синюю от сапфировых камышовок, благоухающие рощи лигурской абровены. Крошечные кустики, которые мы с такой любовью пестовали вместе с Лирикой, не шли ни в какое сравнение, они были лишь бледной тенью несмотря на все наши усилия… И оранжереи вдруг представились крошечной и фальшивой моделью реального мира, который я никогда не увижу. Будто я сама себя заперла в стеклянном шаре.

Но даже эта мысль оставила равнодушной. Я все еще парила, обласканная ветром, легкая, беспечная. Меня наполняла какая-то томная зудящая нега. Разливалась, будто задевая что-то внутри, и исчезала, словно дразнила. И мучительно хотелось ощутить ее снова, почувствовать, как скручивает внутри до томительной едва уловимой пульсации, проносится по коже волной жара. Хотелось усилить это чувство, увеличить многократно, насытиться им до изнеможения. Раствориться. Но чтобы это длилось бесконечно.

Я, вдруг, словно отяжелела, замерла, приоткрывая рот, и меня скрутило от невообразимого знакомого ощущения, которое пронзало каждую клеточку, приливало нестерпимым жаром к щекам, отдалось дрожью. Я запрокинула голову и застонала в голос. Жадно хватала ртом воздух и, наконец, открыла глаза. С явью вернулись отголоски дерущей боли, которые расползались по спине. Я возвратилась в проклятую реальность.

Белое. Много стерильного белого. И характерный запах, который ничем не напоминал соленую горечь моря. Медблок. Я лежала на животе, щека елозила по плоской маленькой подушечке. Я с трудом оторвала голову, чтобы осмотреться, и обнаружила, что совершенно раздета. Что-то горячее скользнуло по внутренней стороне бедра, заставляя меня обернуться. Спину вновь тронуло, будто кислотой.

Лигур.

— Реакции на грани яви и беспамятства всегда самые правдивые. В них не вмешивается разум. В них не вмешивается спесь или страх. Так обнажается настоящая сущность.

Хотелось орать. Так, чтобы заложило уши, чтобы лопнули перепонки. Я чувствовала, как стремительно краснею, до жжения. Даже волосы на голове зашевелились, я буквально ощущала это кожей. Вздыбились, как птичьи перья. Хотелось ответить что-то ядовитое, хлесткое, но губы не слушались. Оно и к лучшему, потому что с них наверняка сорвалось бы что-то жалкое, дрожащее. Что-то, что лишь еще больше распалит этого монстра.

Лигур снова коснулся моего обнаженного бедра, и я вздрогнула, как от удара током, но тело оставалось мягким, неподвижным, тяжелым. Будто размазалось по больничной кушетке, превращаясь в отвратительный проводник невозможных постыдных импульсов, которые сжигали меня. Я хотела снова почувствовать касания там, где было мучительнее всего, хотела кричать от этого желания.

Он видел это. И от этого осознания хотелось умереть.

Пальцы Кондора коснулись ягодиц, заставляя меня внутренне сжаться. Легко поглаживали, ныряя между ног, и хотелось вгрызаться в кушетку зубами, чтобы не наплевать на все, не поддаться. Но вместе с пожирающим желанием чужих рук во мне билось острое понимание того, что это и будет мой предел. Моя черта, отделяющая меня, еще существующую, еще прежнюю, от безвольного куска похотливой плоти. Я перестану существовать, едва поддамся. Меня не будет. Больше никогда не будет. Кольеры выпотрошат меня. Это сейчас казалось важнее, чем безумие высокородной стервы.

Рука Кондора замерла, жгла кожу. Он склонился надо мной, черные гладкие волосы упали на лицо, как прохладная ткань.

— Ведь ты не хочешь, чтобы я останавливался… Твое тело уже никогда и ни с чем не спутает моих касаний. Как бы ты не сопротивлялась. Приятно в этом убеждаться. Ты вся дрожишь.

Я молчала, сцепив зубы.

— Просто признайся, и твое положение изменится. Не будет никого кроме меня.

Я снова молчала.

Кажется, он усмехнулся. Рука вновь поползла по бедру, медленно, лениво, вновь нырнула между ног. Но уже не легко, не мимолетно. Палец с нажимом коснулся постыдно влажной плоти, надавил до болезненной пульсации, и я едва не закатила глаза. Но тут же все прекратилось.

— Достаточно лишь попросить, и я позволю тебе кончить. Снова. Ты только что кричала от наслаждения.

Я с трудом разомкнула губы:

— Это не мои желания.

Кондор улыбнулся:

— А разве теперь есть какая-то разница? Разве твоему телу не все равно? Оно хочет чувствовать.

— Мне не все равно.

Мои ответы не нравились. Лигур коснулся моей спины, и я выгнулась, наконец, ощутив боль, которую так ждала. Она отрезвляла, забивала отголоски других ощущений. Я почти хотела ее, чтобы больше ни о чем не думать. Этот человек отравлял воздух. В его присутствии я будто утрачивала способность ясно мыслить. Я закусила губу, чтобы не застонать, когда его горячая рука надавила еще сильнее.

— Это лучше? Лучше того, что ты испытала несколько минут назад? Не думаю, что тебя заботило, откуда именно взялись эти чувства. Тебе было плевать. Интересовало лишь наслаждение.

Я сглотнула, ощущая какую-то сумасшедшую решимость самоубийцы:

— Боль — настоящая.

Кондор нажал на спину еще сильнее, и я до скрипа сцепила зубы:

— Значит, мне не стоило прерывать развлечение высоких господ? Нужно было позволить засечь тебя до смерти? Ты бы этого хотела?

Я молчала. Во рту пересохло, и каждый вдох обдирал горло. Значит, снова это чудовище… Я хорошо помнила то, что говорила Финея — чтобы были благодарнее. Бла-го-дар-не-е. Он пытался мять меня, как кусок глины. Придавать нужную форму, нужную гладкость. Дрессировать, как собаку. Что от меня останется?

Я с трудом облизала губы:

— Я не просила.

Он коснулся пальцами моей щеки:

— Еще попросишь. Я тебе обещаю. Жизнь в Кольерах разнообразна. Своим упрямством ты вредишь лишь сама себе. Ты уже связана со мной, и это не изменить. Ты никогда не справишься с действием седонина. Мое присутствие лишь укрепляет эту связь. С каждым касанием… Но мое терпение не вечно. Смотри же, моя красавица, может случиться так, что ты, наконец, покоришься, не в силах совладать с собой, но мне будешь уже не нужна… У ненужных женщин здесь самая незавидная участь.

Я молчала, и он принял эту паузу за колебание. Снова и снова гладил мою щеку:

— Глупая маленькая рабыня… Ни с одним мужчиной ты не сможешь больше испытать того, чего смогу дать тебе я. Это неизбежно.

Я снова сглотнула:

— А разве эти ощущения чего-то стоят без настоящего чувства?

Он склонился к самому лицу:

— Какого?

— Без любви… — я сама понимала, как глупо и наивно это звучит, и даже внутри горько улыбнулась сама себе.

— Я разрешу тебе любить меня…

— Разрешите? Думаете, вас возможно полюбить?