Год моего рабства

Глава 28

Липкое зудящее ощущение чужого присутствия. Говорят, у слепых порой до невозможности обостряются иные чувства. Слух, обоняние. Интуиция… Я будто ощущала далекое тепло чужого тела, тихое биение чужого сердца, дуновение чужого дыхания. Чужие застоявшиеся мысли. Плотные, как желе, ядовитые, как кислота.

Невыносимо. Как же невыносимо!

Привычные звуки сада будто отделились, смешались, размазались, слились невнятным фоном. Топили меня. И я тонула, погружалась на глубину. Вдох. Другой. Еще. До рези в груди, до головокружения. До теплой пугающей обреченности.

Но ничего не происходило. Смертельная мука ожидания, боль предчувствий. Повязка на глазах сводила с ума, и я не понимала, почему до сих пор не сдернула ее. Занесла было руки, но металлические оковы впились в запястья, останавливая, цепи натянулись, звякнули. Я снова дернулась с шумным вздохом, но ничего не вышло. Еще и еще. Желание освободиться от проклятой повязки стало настолько сильным, что я почти задыхалась. Билась под грохот цепей. Опустила было голову, намереваясь нагнуться к рукам, но тут же выпрямилась, боясь упасть. Голова кружилась, сознание мутилось. Мне никогда не приходило в голову, насколько беспомощен может быть человек, лишившись зрения, насколько уязвим. Зрячий не задумывается об этом.

Я набрала в грудь побольше воздуха, сосредоточилась на том, что собираюсь сделать. Главное — устоять на ногах до того мгновения, как сорву проклятую повязку. Я нагнулась к левой руке, уже коснулась ледяными пальцами лба, подцепила эластичную ткань кончиком ногтя, но резкий неожиданный рывок заставил рухнуть на пол. Плашмя, без возможности опорой выставить руки. Холодный камень под щекой, запах влажной земли. Такой странный и чужеродный сейчас.

Он был совсем рядом, мой мучитель, я чувствовала его, будто прощупывала ауру, энергетическое поле. Дыхание замерло, сердце обрывалось. Мне представлялось, что он склоняется надо мной, и я чувствую волны тепла, исходящие от чужого тела. Невыносимо до такой степени, что даже страх отступил. Его место заняла пустота, которая, как черная дыра, высосала все живые человеческие чувства. Наверное, у любого страха есть предел. И тогда страх умирает.

Дрогнула цепь ошейника за моей спиной, и тут же металлический обод впился в горло. Я приподнялась, чтобы не задохнуться, потянулась. Наконец, с трудом встала. Я вдруг лихорадочно попыталась угадать, кого увижу, будто от этого зависела моя жизнь, но вновь не было ни единого предположения.

Вдруг щеку обожгло, голова запрокинулась. Пощечина… Следом — еще. Пару раз я получала пощечины от мамы. За дело, разумеется. Думаю, она била скорее для острастки, не в полную силу. Быстрые хлесткие шлепки. Сейчас было похожее ощущение. Будто этому ублюдку недоставало то ли сил, то ли желания. Слабая ленивая рука.

Вновь тишина. Похоже, меня разглядывали. Молчание моего мучителя, биение сердца в висках, покалывание в щеках, щебетание птиц и жужжание оранжерейных насекомых. Эта пытка неведением была хуже всего прочего. Я хотела знать. Я имела право знать. Я глохла от этого желания.

Все напряглось внутри, когда я почувствовала, что повязка на лице слабнет. Я, наконец, открыла глаза, но пока не различала перед собой ничего, кроме мутных пятен. Зелень оранжереи и большое небесно-голубое пятно. Но когда зрение восстановилось… я не хотела верить, что вижу перед собой женщину.

Она совсем не изменилась с той кошмарной встречи, молодая жена Пия Мателлина. Кажется, ее звали Урсулой. Даже в нежных голубых складках все так же виднелся живот. Еще маленький, но уже заметный. Она снова была беременна.

Я совершенно растерялась. Смотрела на нее, и только и смогла выдавить:

— Вы?

Ее губы презрительно скривились:

— А ты хотела увидеть кого-то другого, дрянь?

Я с трудом сглотнула:

— Зачем?.. Зачем?

Ее синие глаза бешено вспыхнули, и она снова ударила меня по щеке:

— Ах, зачем? И ты еще спрашиваешь, тварь? У тебя короткая память?

Я покачала головой:

— Я не знаю. Клянусь, не знаю.

Она вцепилась в мои волосы, оттягивая. Я хотела ослабить ее хватку, но не смогла поднять руки. Она дышала мне в лицо, глядя сверху вниз с высоты своего роста:

— Так ты не знаешь… Конечно, ты не знаешь, что такое потерять ребенка по вине подобной твари. Мальчика! Сына! Слышишь, ты?

Урсула дернула с такой силой, что казалось, будто в ее кулаке остался клок волос. Но эти обвинения были настолько невообразимы, что я растерялась, впала в оцепенение. Наконец, я покачала головой:

— Но при чем здесь я? Что я сделала вашему сыну?

Она вновь вцепилась в мои волосы, дышала прямо в лицо:

— Я пришла лично сообщить тебе, что ты сгниешь здесь. Я прослежу, чтобы ты насладилась всем спектром ощущений. Испытала все возможные радости этого места.

Я не могла оторвать взгляда от ее раскрасневшегося лица. Мраморная кожа от возбуждения пошла уродливыми багровыми пятнами, в глазах горели острые лихорадочные искры. Она то и дело облизывала пересыхающие губы и будто отплевывалась. Я бы сказала, что она безумна, вероятно, так и было, но мне это не сулило ничего хорошего. А впрочем… чего мне было терять, тем более теперь, когда все встало наконец, на места? Хуже быть не может.

Гадина ухватилась за мой подбородок, склонилась к самому лицу:

— Ты здесь сдохнешь. Медленно и мучительно, день за днем превращаясь в самую грязную похотливую шлюху. Тобой станут распоряжаться, как самой дешевой дрянью. Я так прикажу.

Я все смотрела в ее глаза. Злые, колкие, воспаленные. В них плескалась ярость. Фанатичная, беспредельная. Я ненавидела ее, эту истеричную тварь. Ненавидела как никого, никогда в жизни. И это было невыносимо.

Я подалась вперед, насколько смогла, и плюнула в ее породистое лицо. И какое тепло мурашками разлилось внутри! Будто я совершила великий подвиг. Стерва на мгновение опешила, застыла. В глазах мелькнула абсолютна я растерянность, но тут же сменилась гневом. Урсула занесла руку и ударила по щеке так, что зазвенело в голове. Не ожидала я такого удара от женщины.

Удивительно, но от второго удара она удержалась, хоть эта мука и отразилась в ее полоумном взгляде. Она несколько мгновений терла ладони о платье, вдруг, словно ужаленная, метнулась в сторону, и я увидела в ее руке длинный хлыст с полированной ручкой. Я не успела охнуть, как цепи, словно наделенные интеллектом чудовищные змеи дернули меня вверх, сковывая руки над головой. Теперь я стояла навытяжку, и тут же жалящий кончик хлыста облизал ребра, заставляя меня подавиться вдохом. Боль пришла через какое-то время, точнее, осознание боли, какую я не испытывала прежде. Еще удар. Еще. Казалось, меня рассекают пополам вместе с кожей и костями. Лишь несколько ударов, а я уже была едва жива.

Вдруг стерва остановилась, и стало даже странно, что я не слышу прорезающий воздух свист. Похоже, она попросту устала. Я видела, как она несколько мгновений глубоко дышала, тронув живот, как ходила ходуном ее внушительная грудь. Будто очнувшись, она отошла в сторону, и я с ужасом увидела стоящего у фалезии смотрителя Радана.

— Давай ты. Хочу, чтобы с нее слезла кожа!