Год моего рабства

Глава 21

Тот давний день преследовал меня, как проклятие. Это странное свойство нежеланных воспоминаний. Они проявляются внезапно, как уродливые грязные пятна на белоснежном переднике. Въедаются так, что хочется кричать от выползающих перед глазами навязчивых видений. Они будто колют иглой, попадая в чувствительные нервные окончания. Они ждут, когда ты оказываешься между явью и сном, в самом уязвимом состоянии, чтобы проявиться с пугающим реализмом. Они липнут, как клейкий сок парящих каменных лилий. От него не отмыться ни одним реагентом, сухие заскорузлые пятна слезают лишь с частичками отмершей кожи. Но кожа обновится, очистится, а неприятные воспоминания останутся навсегда, как бы ты от них не бежал…

Тогда я пришла в оранжереи раньше обычного, раньше Лирики. Даже служебный вход был еще заперт, и я слезно умоляла охрану пропустить меня. Накануне вечером единственная гроздь бутонов эулении уже начала вскрываться, и я ни за что не хотела упустить момент раскрытия последнего цветка. Это всегда похоже на чудо: когда распускается самый последний розовый бутон, тот, который на самом кончике, все соцветие будто встряхивается, пробуждается, объятое мерцанием. Лепестки отгибаются, демонстрируя тонкие длинные подсвеченные изнутри пестики и крупные перламутровые тычинки, так похожие на сиурский жемчуг. Самый красивый цветок во вселенной, капризный и хрупкий. На стебле он живет ровно десять стандартных суток, срезанный — лишь три часа, потому что лишается циркуляции ядовитого сока, который не способна заменить ни одна искусственная жидкость.

Я уловила дивный момент пробуждения, успела. В лучах восходящего солнца, в робких пересвистах проснувшихся птиц. Первая. Это было похоже на сакральное таинство. Одна в огромном саду наедине с природной красотой, от которой вздох замирал в груди. Как же я была счастлива! Мама порой говорила, что я ее пугаю, что это всего лишь растения. Но для меня они были чем-то большим. Удивительным живым миром, параллельным измерением. Я занималась тем, что безмерно любила. Казалось, так будет всегда.

Пожалуй, сколько бы я не простояла перед цветком, этого всегда было бы мало. Появление оранжерейных регистраторов вызвало лишь вздох сожаления, но я была вынуждена отойти, чтобы дать им возможность выполнить свою работу — зафиксировать в учетных таблицах факт цветения и сопутствующие параметры. Температуру, влажность, состав грунта, воздуха и прочие важные мелочи, позволяющие в точности сохранить момент. Но это лишь первый день — впереди еще девять. И каждый я буду приходить раньше других, чтобы украсть для себя кусочек чуда. В следующий раз эуления зацветет лишь через несколько лет… если повезет.

Лирика не слишком разделяла моих восторгов. Нет, очевидной красоты она отрицать не могла, как и замечательной удачи, что цветок расцвел именно в наших оранжереях, но она относилась к этому гораздо прозаичнее. Лирику намного больше волновал собственный глупый блокнот со старательно выведенными рамочками. Она искренне надеялась, что полюбоваться эуленией явится много высокородных. Смотритель Радан тоже ожидал этого, поэтому велел заранее заготовить подарочные букетики и не жадничать абровену, а нам с Лирикой переодеться в новые форменные платья с белоснежными хрустящими фартуками и не возиться с субстратами, чтоб не запачкаться.

Но ажиотажа не случилось — цветы мало кого интересовали. Ближе к полудню прибыла вдова Великого Сенатора Пиона. Я видела ее впервые. Несмотря на внушительные титулы, она оказалась лишь тоненькой белой улыбчивой старушкой с блеклыми глазами. Лирика шептала, что она давно выжила из ума. Может, потому, что госпожа похвалила мою улыбку, когда я вручала букет. А Лирику не похвалила…

Следом пожаловала госпожа Дагнис с детьми, и в который раз пожелала купить для длительной транспортировки несколько редких орхидей. А я в который раз любовалась ее удивительной красотой и той простотой, с которой она говорила с работниками и Раданом. Что-то отличало ее от остальных, располагало. Мне нравилось, когда она приходила.

Были еще визитеры. Важные и не слишком. Но большинство попадали на цветение эулении совершенно случайно. Случайно, как и Пий Мателлин…

Я видела его впервые, Лирика — тоже. Да и интереса для нее этот немолодой господин, почти старик, не представлял. Седой, черноглазый, слегка располневший. В сопровождении юной беременной госпожи с огромным животом, едва ли не моей ровесницы, которую я сначала приняла за его дочь. Работники нашептали, что бедняжка была женой. А мне сделалось не по себе, и стало жаль ее. Браки высокородных господ крайне редко заключаются по любви, но сейчас это казалось слишком. Я даже зажмурилась, стараясь не представлять ее вместе со стариком. Правда, когда молодая супруга раздраженно обломала и отшвырнула ветку парибуса, которая свешивалась на гравийную дорожку, моя жалость тут же испарилась. Госпожа Дагнис никогда не позволяла себе подобного.

Я ничего не знала об этом Пие Мателлине. Его серьга опускалась на плечо, что говорило о достаточной родовитости, но едва ли он относился к первой ветви дома. Впрочем, я еще помнила школьные уроки по истории Высоких домов. Лет десять назад что-то тряхнуло дом Мателлинов, и там начался такой бардак… Но все это нас не касалось — простые имперцы жили совсем другой жизнью.

И только смотритель Радан выпрыгивал из собственных штанов и стелился алыми усами ракана. Работники за глаза его так и прозвали за созвучие — смотритель Ракан. А мне было смешно, и порой даже мелькало что-то вроде сочувствия. Мама всегда говорила, что нужно знать свое место, не пытаться занять чужое. Радану, судя по всему, мама такого не говорила. Он возвысился до смотрителя, но так и останется навсегда простым имперцем. Мы ему были не ровня, а он сам никогда не станет ровней высокородным, как бы не хотел. Даже каким-нибудь Контемам. Это читалось в его сальных глазах, когда он видел кого-то из господ. Если бы мог — смотритель Ракан вывернулся бы на изнанку.

Чета Мателлинов неспешно шла по оранжерейным дорожкам. Молодая супруга, не задумываясь, обрывала всю растительность, которая преграждала ей дорогу, с каким-то остервенением, не разбирая, что это: листья или цветы. И смотритель молчал, лишь угодливо улыбался. Мы с Лирикой шли следом, на почтительном расстоянии, чтобы по первому же знаку Радана преподнести господам букеты, и мое сердце сжималось каждый раз, когда эта высокородная швыряла на гравий очередной загубленный листок.

Они направлялись в сторону эулении, и меня охватило что-то вроде ревности. Я не хотела, чтобы эта женщина, совершенно равнодушная к этому месту, любовалась красотой редкого цветка. Что она сможет оценить?

Радан остановился на дорожке, ведущей к эулении, согнулся, комкая на брюхе голубую мантию:

— Приглашаю высокородных господ полюбоваться поистине редчайшим зрелищем — цветением эулении круглолистой. Родиной этого удивительного растения…

Радану не дали договорить. Пий Мателлин брезгливо махнул рукой, приказывая заткнуться. Утомительные подробности господ не интересовали. Старик остановился в отдалении, даже не подошел к растению. Лишь вытянул шею и крутил головой, будто что-то или кого-то высматривал в оранжерее. Пару раз его черный взгляд мазнул по нам с Лирикой, но нам внимания уделили не больше, чем фалезии или плакучему брису. Мы и не хотели, чтобы нам уделяли внимание.

Госпожа Мателлин пару минут терлась у эулении, и я едва не выронила букет, увидев, как она подняла руку и ткнула пальцем в гроздь соцветия. Цветок шевельнулся, пошел переливчатой рябью. Успокоился. Она усмехнулась, ткнула снова и снова. А мне казалось, что это в меня тычут острой иголкой, заставляя вздрагивать. Если цветок испытает сильный стресс — он завянет. Именно поэтому цветущую эулению категорически нельзя транспортировать.

Я испытала настоящее облегчение, когда эта вандалка отошла. Радан, наконец, подал условленный сигнал, и мы направились вручать букеты. К счастью, эта парочка убиралась отсюда. Мы с Лирикой подошли к неприятной чете, низко поклонились и протянули цветы. Пий Мателлин принял из рук Лирики без разговоров, а его молодая супруга ставила меня в неловкое положение, не желая принимать подарок. Наконец, подцепила подношение двумя пальцами, скривилась:

— Это знаменитые дары оранжерей? — она уставилась на Радана.

Смотритель замялся, но тут же расплылся в улыбке и согнулся в три погибели:

— Да, моя госпожа. В этих букетах самые редкие цветы, которые мы вырастили.

Она какое-то время озадаченно крутила букет в пальцах, наконец, зашвырнула в кусты парибуса:

— Не впечатляет.

Радан позеленел. По его взгляду было видно, что он растерян.

— Госпожа, такой же точно букет получила сиятельная вдова Великого Сенатора Пиона. И ее сиятельство госпожа Дагнис… И обе они были чрезвычайно довольны.

Высокородная скривилась:

— Видно, у этих дам непритязательный вкус. — Она посмотрела на эулению, вытянула руку, указывая пальцем: — Срежьте для меня это.

Радан осунулся еще больше. С вопросом и надеждой взглянул на Пия Мателлина:

— Это невозможно, ваша светлость. Этот цветок — достояние наших оранжерей.

Пий вновь шарил взглядом где-то в глубине зала, не обращая внимания на смотрителя:

— Вырастет новый. Моя жена хочет этот цветок — так срежьте его.

Я с ужасом заметила, как Радан жестом попросил у одного из работников резак. Я бросилась в ноги этой стерве:

— Госпожа, умоляю, выберите другой цветок. В наших оранжереях много самых прекрасных и редких цветов. Этот — цветет раз в несколько лет, вы загубите его.

Она посмотрела на меня так, будто плюнула:

— Я хочу этот. Не нужно другого.

Радан снова вопросительно уставился на Мателлина.

— Режьте, черт возьми, и мы уходим! И найдите уже моего сына!

Я отчетливо видела, как смотритель занес руку с резаком. До сих пор не понимаю, что нашло на меня. Я бросилась на Радана, вцепилась в его руку, повисла. Умоляла не резать, обещала выкосить для этой бессердечной женщины всю оранжерею, лишь бы она отвязалась. Радан злился, пытался оттолкнуть меня. Наши ноги оскальзывались на влажном грунте. Я не оставляла отчаянных попыток, кричала, хватала главного смотрителя за руки. Наконец, он оттолкнул меня так сильно, что я с размаху налетела на высокородную стерву. Прямо в огромный упругий живот. Та охнула, пошатнулась, придерживаемая рабынями, но тут же приподняла подол и отпихнула меня ногой с такой силой и ненавистью, что я упала. Стерва сделала шаг и пнула снова. Еще и еще. Будто я была юрким насекомым, которое она пыталась раздавить башмаком. Раздавить, во что бы то ни стало. А я ужаснулась от выражения ее лица, и слова извинений просто застряли в горле. Радан изловчился и все же срезал гроздь. Я была в таком ужасе от всего произошедшего, что так и осталась сидеть в грязи.

Вдруг жена Мателлина начала попискивать и хвататься за свой огромный живот. Ее лицо вмиг переменилось, она уже не обращала на меня никакого внимания. Вокруг нее забегали рабыни. Смотритель протянул срезанные цветы Пию, но тот лишь толкнул его. Да так, что Радан упал навзничь. Прямо на вязкую землю рядом со мной.

Меня выставила охрана, вышвырнула со ступеней, едва чета Мателлинов покинула оранжереи. Радан даже не нашел в себе сил наорать на меня. Оставалось лишь дождаться официального оповещения об увольнении. И штрафов, разумеется…

Но через две недели меня ждал сюрприз. Я не поверила своим глазам, когда дрожащими руками развернула официальный имперский бланк за подписью господина Радана. Вместо извещения об увольнении я увидела информацию о том, что восстановлена в должности, и могу возвращаться к работе. Я так обрадовалась, что даже разрыдалась.

Мама настаивала, что я должна принести свои извинения смотрителю, потому что вела себя недопустимо. Я не спорила — сама чувствовала это. Радан был не прав, но все мы живем по правилам — я должна была извиниться. Поступиться малым, чтобы сохранить большее. Ради собственного спокойствия.

На следующий день я проторчала в приемной смотрителя несколько часов. Надлежало ждать, ждать, ждать. Ближе к вечеру вышел секретарь и сообщил, что господин Радан не примет меня. Ни сегодня, ни завтра. Никогда.

Господин Радан больше никогда не заговаривал со мной. Он даже не смотрел на меня, будто меня не существовало. Будто меня стерли, как грязное пятно, или вытравили кислотой.