Год моего рабства

Глава 33

То обреченное умиротворение, которое я лелеяла в душе последние несколько спокойных дней в медблоке, разом покинуло меня. Как последний выдох, с которым отлетает жизнь. Я лихорадочно перебрала полки трясущимися руками еще раз, но уже знала, что результат заранее известен — проклятые листья пропали. Но что теперь? Кто их обнаружил? Как? Когда? Что теперь будет?

Сердце заходилось набатом, ладони вспотели. Я обессилено опустилась на кровать и привычно сжалась в изголовье, обхватила колени руками. Вслушивалась в мертвую тишину тотуса, каждую секунду ожидая, что дверь откроется, и за мной придут. Придут, чтобы наказать. Всего лишь листья, о свойствах которых мало кто знает — для этого нужно быть ботаником… Но всего лишь листьями они бы остались там, за стенами Кольер, а внутри этого ада бесправная рабыня не имеет право даже на лист. Как же я была глупа, спрятав их рядом с собственной кроватью!

Но кто и когда? В прошлый раз Финея видела, как я копалась в стеллаже, она решила, что я хотела без разрешения взять полотенце. Не думаю, чтобы она стала бы молчать, если бы листья прилюдно нашли и начали опрашивать девушек. Никто не захочет подставлять собственную задницу. Выяснить правду было бы проще простого: вальдорец водил меня в оранжереи, этот смотритель Керр прекрасно видел, что я приближалась к эулении. Все более чем очевидно, им не составит труда это выяснить. Тогда почему я спокойно сижу здесь? Догадка была одна — сухие листья посчитали мусором и просто выкинули. Как же я хотела, чтобы это оказалось правдой… Нужно аккуратно расспросить Финею о том, что происходило здесь в мое отсутствие. Но я боялась поверить в такую удачу — мне редко везло.

Я прождала, как на иголках. Наконец, девушки, одна за одной, начали возвращаться. Одна из асенок, верийки. У той, которая была избита, от увечий не осталось и следа. В отличие от моих шрамов… Ничего не поменялось, рабыни все так же скользили по мне равнодушными взглядами и отворачивались, будто меня не было вовсе. А я пыталась по их лицам различить, знают ли они хоть что-то. Но это было невозможно — их лица ничего не выражали. Апатичные, безразличные. Я бы могла назвать их тупыми.

Наконец, появилась Финея. Она заметила меня издалека, и ее личико прояснилось, глаза распахнулись. Она широко улыбнулась, подбежала, обняла. Я тоже обхватила ее руками, прижала к себе. Как хорошо, что здесь есть Финея! Единственное живое существо, которое, казалось, еще способно чувствовать и сопереживать.

Она отстранилась, внимательно оглядела меня. Эти жесты уже стали почти привычными, когда я возвращалась.

— Где ты была столько времени, Мирая? Ты здорова? Я уже думала, что… — ее глаза влажно блеснули, казалось, еще немного, и покатятся слезы.

Я кивнула:

— Я жива, как видишь.

Я едва сдерживалась от волнения, сердце колотилось. Я не должна выдать себя. Нужно держаться естественно, не проявлять излишнее любопытство, лишнюю нервозность. Но я не умела лицемерить, и лгунья из меня была так себе.

Финея опустилась на кровать, сжала мою руку:

— Как же хорошо! — Она покачала головой: — Я уже чувствовала себя такой виноватой, я так корила себя!

Я пожала плечами:

— За что? Ты-то тут при чем?

Она повторила мой жест, поспешно опустила голову. Помолчала, вновь пожала плечами:

— Сама не знаю. Из-за своих… советов…

— Ты ни в чем не виновата.

Она вновь помолчала. Как-то сосредоточенно и упрямо. Замкнуто. Наконец, будто очнулась:

— Я рада, что… все… вот так. Но где ты была столько времени? Где?

— Сколько меня не было?

Засечки на ножке моей кровати теперь утратили всякий смысл — я вновь потерялась во времени. А, впрочем… к чему они теперь? Все напрасно. Я сломалась, и больше не хотела терзаться надеждами. Пальмира была права — надежды разрушали. Как же она была права… будто точно знала, о чем говорила.

— Думаю, около недели. Может, больше. — Финея стиснула мои пальцы: — Где ты была? Ответь!

Я сглотнула:

— В медблоке…

Финея выпустила мою руку:

— Кто этот ублюдок? Ты его знаешь?

— Да. Видела однажды…

Я не хотела вдаваться в подробности, рассказывать, как все было. Теперь это перестало иметь какое-либо значение. Эта полоумная тварь сделала свое дело — заперла меня здесь. Остальное было уже не важно. И она не важна. А смотритель Радан… о нем я вообще не думала. Он не стоил моих мыслей. Жалкий ничтожный прихвостень.

Финея с трудом сглотнула:

— Тебя били?

Я кивнула:

— Не спрашивай об этом, пожалуйста. По крайней мере, не сейчас.

В огромных голубых глазах отразилось понимание:

— Хорошо, не буду. Я знаю, что ты чувствуешь.

Мы какое-то время сидели молча, а я думала лишь о том, как перевести тему. Как расспросить про листья? Я подняла голову:

— А тебя больше не били?

Финея даже улыбнулась:

— Нет. Я же говорила — ему надоело. Но еще не списал, раз не трогают.

— И что теперь? Если ты уже не нужна?

Она посерьезнела:

— Теперь главное все не испортить, не провиниться в какой-нибудь мелочи.

— А если провинишься?

По ее белому лицу пробежала нервная тень. Финея решительно и твердо поджала губы, даже приосанилась:

— Не провинюсь. С чего бы? Работница я хорошая, исполнительная. Рабыня послушная. В тотусе все спокойно. Повезло, что девки не скандальные. Сидят по своим углам — а мне от того только лучше. Тишь и благодать — чего тут случится?

Я уцепилась за ее мысль, даже подалась вперед:

— И без меня все тихо было?

В голубых глазах мелькнул колкий испуг, будто блик в острой грани стекла:

— А что должно было быть? — она насторожилась, тон стал каким-то деревянным. — И при чем тут ты?

Я поспешно покачала головой, но не сдержала вздох облегчения. Значит, тихо… Неужели повезло? Сердце вновь заколотилось, и я даже побоялась, что Финея услышит его бешеный стук.

Она вновь взяла меня за руку, сжала:

— Да у тебя пальцы ледяные!

— Я… замерзла. Есть хочу.

Кажется, ответ устроил. Финея облизала губы, кивнула:

— Я тоже… — Она лихорадочно встрепенулась: — Понимаешь, я пообещала самой себе. Все стерплю, на все пойду, — ее огромные глаза стали еще больше. — И выберусь отсюда. Клянусь, Мирая, я отсюда выйду! Слышишь⁈

Я опустила голову:

— Надеешься получить покровительство Элара? Как Пальмира?

Она повела бровями:

— Здесь не только Элар что-то может. Есть и другие. Главное, чтобы тобой заинтересовались. Ну и самой все не испортить. А уж я не испорчу.

Я стиснула зубы, сглотнула. Наверное, так и есть. Но я даже не могла представить, что должна сделать, чтобы лигур отпустил меня. Но в том, что это чудовище заинтересовалось, не было никаких сомнений. Осталось лишь надеяться, что Финея права. Хотя бы отчасти.

Я подняла голову:

— А если что-то случится? Если твой покровитель будет чем-то недоволен?

Финея помрачнела:

— Будут предлагать всем подряд, пока имеешь товарный вид. И повезет, если тобой заинтересуется кто-то из гостей и решит приберечь для себя. А потом… все здесь заканчивается седонином. И тогда это конец.

Она больше не смотрела на меня, смотрела в серую гладкую стену. Пальмира говорила то же самое. Седонин. Все заканчивается седонином. Это слово произносится здесь, как проклятие.

Я тронула Финею за колено:

— А возможно как-то избавиться от действия седонина? Элар говорил, что на некоторых он не действует.

Финея фыркнула:

— Я даже не представляю, какую железную волю надо для этого иметь.

— Волю?

Она кивнула:

— Это не боль, не голод, не болезнь. Седонин изменяет сознание, действует на нервные реакции и мозг. Он хозяйничает в твоей голове, Мирая, гнездится где-то там. Мозг отвечает за внушение. Но логично, что он же может и блокировать эти сигналы.

— Значит, это возможно? — я снова подалась вперед.

Финея грустно улыбнулась:

— К счастью, ты не знаешь, что такое хотя бы одна полная доза седонина. Иначе не говорила бы глупостей.

— А меньшая?

Финея вновь улыбнулась и покачала головой:

— Я не знаю никого, кому бы это удалось. И чем больше об этом думаю, тем больше склоняюсь к мысли, что все это выдумки рабов. Чтобы не было так… беспросветно. Забудь.

Я кивнула, но забывать точно не собиралась. Если есть слухи, значит, что-то их все же породило.