Год моего рабства

Глава 20

Я умирала от страха, даже забыла про наготу. Из томного дремотного полумрака и тягучей музыки меня выдернули на резкий холодный свет пустого коридора. Обдало прохладой. Какое-то время я куклой висела в огромных руках вальдорцев, но потом будто опомнилась, пыталась вырваться. Вертела головой, надеясь найти взглядом щуплого имперца.

— В чем я виновата?

Ответом было молчание.

— В чем меня обвиняют? Скажите мне!

— Не кричи! Этого еще не хватало, — он вырос передо мной и прижал свои холодные пальцы к моим губам. — Станешь орать — еще и рот заткнут.

Я вновь обмякла в чужих руках, заглянула в лицо имперца, стараясь вложить в свой взгляд всю мольбу, на которую только была способна. Прошептала едва слышно:

— Прошу… Прошу.

Тот поджал губы:

— Это не в моей компетенции. Мне приказано лишь доставить. А ты просто не добавляй лишних проблем. Ни мне, ни себе. Я понятия не имею, что ты натворила. Я это и знать не хочу. Пойдем.

Я перебирала ногами только потому, что иначе меня тащили бы волоком. Да, имперцу было все равно, он лишь делал свою отвратительную работу, а я… я была обречена, и это уже ничто не могло изменить. Я лихорадочно пыталась вспомнить, что происходило за последние часы, понять, чем заслужила наказание. Но вдруг осознала, что это могло быть все, что угодно. Все. Взгляд, жест, вздох, слово, не вовремя склоненная голова. Все это было предусмотрено в том чудовищном договоре, который я подписала. Удостоверила сама. Впрочем, меня могли наказать и ни за что. Просто потому, что кому-то так захотелось. В документе это обозначалось размытой формулировкой: «На усмотрение». На усмотрение любого ублюдка, которому это придет в голову. Увеличение срока договора меня уже не пугало — я прекрасно понимала, что отсюда не выйти законным путем.

Имперец шагал впереди, с ожидаемой частотой сверялся с навигатором. Я уже не смотрела по сторонам, понимала, что это бесполезно. Лестницы, повороты, узкие платформы лифтов. Мне казалось, что мы все время куда-то поднимаемся. Наконец, вновь прошуршала безликая серая дверь, и меня втолкнули в маленькое светлое помещение. Сердце ухнулось, кольнуло. Я онемела, ослепла и оглохла от страха. Не сразу поняла, что меня больше не держали. Я обхватила себя руками, прикрывая голую грудь, сжалась.

Кажется, я была здесь одна. В сером освещенном кубе, будто вылизанном до стерильности. Я вздрогнула, различив прямо перед собой темную вертикальную полосу открывающейся двери, и едва не захлебнулась густым громким звуком. Гул толпы. Множество, множество слитых в единое целое голосов, но я впервые в жизни слышала подобный вой. В нем было что-то чудовищное. Что-то, перетряхивающее все внутри, заставляющее замереть, сжаться, задержать дыхание. Звук осязаемой волной проносился вниз вдоль позвоночника, отдавался в заледеневших ногах. Только сейчас я опомнилась, что была босой.

Меня толкнули в спину. Я вскрикнула от неожиданности, но мой возглас тут же утонув в общем гуле. Понятия не имею, откуда взялся раб за моей спиной. Он толкал и молча указывал кивком бритой головы в сторону двери. Не оставалось ничего, кроме как войти.

Меня вновь окутал интимный полумрак, полный глубоких вибраций и цветных бликов. Воздух будто сгустился и звенел. Но все мое внимание было приковано к огромному экрану, на котором что-то двигалось с невероятной скоростью. Я опустила голову, когда различила руки и перекошенные лица, будто вуалью, подернутые красным.

Бои. Проклятые Кольерские бои.

Я заткнула уши, чтобы не слушать этот кошмарный гул, в котором теперь вибрировала смерть. Но это оказалось бесполезно — его невозможно было совсем заглушить. Сотни, тысячи, может, миллионы голосов. И я не в силах была даже представить, что совсем недавно среди них звучал голос Ирбиса. Маленького ранимого безмозглого Ирбиса. Не могла смириться с тем, что мой брат кричал от восторга, глядя на кровь. Они изуродовали его. Искалечили. Хотелось верить, что он однажды станет прежним.

— Тебе не нравится?

Я уже знала, кого здесь увижу. Сама не понимала, откуда. Чутье. Интуиция. Кондор сидел перед экраном на длинном мягком диване, отделенном занавеской из переливчатых стеклянных бусин. И лицом, и черной мантией сливался с полумраком.

Я подняла голову:

— Нет.

— Говорят, такое зрелище не по нраву слабым натурам. Ты слабая?

Я молчала. Нет, ему не нужны были мои ответы. А мне — его вопросы. Я хотела знать только одно: как и за что этот выродок вздумал меня наказать?

Лигур поднялся. Гул толпы резко замолк, будто поток звука перерезали острым ножом.

— Я позволяю тебе поблагодарить меня.

Я даже выпрямилась:

— За что?

Он усмехнулся:

— Или ты хотела бы остаться там, где была только что? Тебя вернуть?

Я с трудом сглотнула:

— Нет…

Я все еще не могла осознать, что, кажется, наказания не будет, но радости почему-то не ощущала. Появление лигура само по себе было равноценно наказанию. Кондор снова играл со мной в свои отвратительные игры, и все внутри наполнялось протестом.

Он какое-то время стоял, что-то ожидая от меня, но я не шелохнулась. Кажется, он был разочарован.

— Ты неблагодарная?

Я молчала.

Кондор приблизился на несколько шагов:

— Итак… благодарности я не дождусь?

Я даже усмехнулась:

— За что?

— За то, что не позволил этим господам трахнуть тебя. Этого мало?

Во мне снова закипало, обожгло горло:

— А разве есть какая-то разница?

Он подошел вплотную, долго сверлил взглядом. Я молилась лишь о том, чтобы он не прикасался ко мне. Лишь бы не прикасался.

— Тебе знаком кто-то из них?

Я помедлила, но покачала головой:

— Нет. Откуда я могу знать высокородных господ?

Не думаю, что эта ложь могла бы мне чем-то помочь, но отчитываться я не собиралась, чем бы он не угрожал.

К счастью, нас потревожил раб. Склонил бритую голову:

— Мой господин, вас ждет господин Элар.

Кондор скривился:

— Это очень кстати. — Он тронул мой подбородок: — Если я узнаю, что ты соврала, ты пожалеешь об этом.

Он, наконец, отстранился и бросил на ходу рабу:

— Пусть отведут ее в тотус.