Год моего рабства

Глава 36

Я помедлила, стоя в пустой приемной перед открытым проемом двери — унимала дрожь в руках. Вот и все. Покончить единым разом. Я этого хотела. Я просила об этом. Я сделаю все, что потребует это чудовище. Все, лишь бы получить какую-то определенность. Я зажмурилась, вытерла о платье взмокшие ладони и вошла. Но остолбенела через несколько шагов.

Я задержала дыхание, не понимая, что чувствую. Смертельное разочарование, перемешанное с небывалым облегчением, которое мурашками прошибло от макушки до пят. Казалось, еще пара мгновений — и подкосятся ноги.

Это был не лигур.

Не лигур…

Грейн сидел в мягком кресле, вытянув ноги в широких шелковых штанах. Светлые волосы волнами падали на гладкую белую грудь. Золотились в приглушенном свете лаанских светильников. В этот раз не пахло дарной. И было одуряюще тихо. Настолько, что я слышала биение собственного сердца, свое шумное дыхание. Я прислонилась к тонкой ребристой колонне, чтобы удержать равновесие. Прикрыла глаза, нервно сглатывая. Не думала, что снова увижу его. Тем более, так… Тем более, сейчас.

Грейн повернул голову. Долго смотрел на меня, наконец, небрежно махнул рукой:

— Подойди.

Я не шелохнулась, ноги не слушались. Столько сил ушло на то, чтобы собраться, смириться. Теперь я чувствовала себя пустой и размякшей, как отцветший кокон амолы. Зачем он пришел? Впрочем, я все понимала — парящее ложе за его спиной не позволяло ошибиться. Значит, Грейн купил меня. Купил, как покупают шлюху в борделе. Все, как обещала эта сука. И он волен сделать со мной все, что пожелает. И я не имею права возразить. Шлюхам не положено возражать.

Но я не боялась его. Сейчас не боялась. И это чувство было одуряюще странным. И то, что меня не подготовили, как в прошлый раз, не вымазали краской, позволяло мне чувствовать себя самой собой, такой, какая есть. Мне нечего было изображать. Да и перед ним это не имело смысла — Грейн знал меня. Уже все было. Но… Я нервно вздохнула: знала ли я его? Я знала сына управляющего, красивого улыбчивого парня. Но сейчас передо мной сидел высокородный, который меня купил. Купил рабыню. Вещь. Это совсем другой человек.

— Подойди, Мирая. Ты оглохла?

Я с трудом оторвалась от колонны, и, не чувствуя ног, ступила на густой аассинский ковер. Я остановилась в отдалении, не понимая, смотреть на Грейна или отвести глаза?

Он поднялся, и сердце сжалось. Какой же я была наивной дурой! Как не разглядела? Если бы я знала с самого начала, я бы с ним даже не заговаривала. От воспоминаний о том, что я мечтала даже о замужестве, меня пробрал озноб стыда. Какое счастье, что я ни с кем не делилась этой мыслью! Кто я — и кто он… Я даже была благодарна за то, что финал нашей глупой истории лишал меня какой-либо романтической надежды. Это было хотя бы честно с его стороны. Жестоко, но честно.

Грейн подошел совсем близко, и дыхание замерло. Он коснулся моих волос, провел рукой, пропуская пряди между пальцев:

— Я рад, что твои волосы оставили. Они красивые.

Я не знала, что отвечать. Да и стоило ли? Опустила голову, чтобы не смотреть в его лицо.

Грейн чуть склонился надо мной, моя щека едва не касалась его груди:

— Ты все еще пахнешь цветами. Как и тогда. Даже здесь, в Кольерах.

Лучше бы он молчал, не напоминал. Мне было бы легче.

— Ты вспоминала обо мне? Хотя бы раз за все это время?

Я опустила голову еще ниже, смотрела себе под ноги невидящим взглядом. Это было жестоко. Все эти вопросы. Он делал вид, что они что-то значат.

Грейн мягко коснулся моего подбородка, вынуждая поднять голову:

— Отвечай, Мирая.

Я боялась смотреть в его лицо, в его жгучие глаза. Знакомое, но теперь такое чужое. Я горела от стыда, вспоминая, как когда-то гладила его мягкие волосы, касалась губами губ. Как он шел рядом в Хрустальных садах, слушая мои глупые рассказы о цветах. Я проклинала собственную искренность. Мне было жаль этого открытого чувства, потому что Грейн оказался ничем не лучше остальных. Всего лишь один из них… Когда-то по незнанию и наивности я смела говорить ему «ты»…

Я с трудом сглотнула:

— Нет, ваше высокородие.

Он стиснул пальцы на подбородке:

— Вот как… Значит, я не ошибся?

Я молчала. Его рука скользнула мне за шею, не позволяя отстраниться.

— На что ты рассчитывала тогда? Деньги? Связи? Забраться повыше в своих чертовых оранжереях? Чего ты добивалась?

Я даже подняла голову:

— Добивалась?

Черные глаза колко блеснули:

— Я не верю в такую наивность. Ты не могла не видеть, кто перед тобой, — его тон стал жестким, незнакомым.

Я отвернулась, чтобы не смотреть в его лицо. Мне было стыдно ответить правду, но я, все же, ответила. Уже было совсем не важно, что Грейн обо мне подумает.

— Простите, что я видела лишь человека, ваше высокородие. Я ошиблась.

Он замер, шумно дышал, разглядывая с высоты своего роста, пальцы стискивали шею. Он притянул к себе рывком:

— А кого видишь сейчас?

Я сглотнула. Тоже медлила:

— Высокородного господина, который… купил рабыню.

Мой голос сломался, последние слова прозвучали совсем тихо. Было омерзительно так говорить о себе.

Он вновь молчал, не ослабляя хватку:

— Значит, сейчас я уже не человек?

Этот вопрос ставил в тупик, и я молчала.

Его пальцы нырнули в волосы на затылке:

— Отвечай мне.

— Вы высокородный господин.

— По-твоему одно исключает другое?

Я снова молчала. Да, исключает… Здесь, в Кольерах, я предельно четко поняла эту разницу. Между нами не может быть ничего общего. Никогда. Не может и не могло. Я почти понимала его высокородную злость. Тогда я посмела нас сравнять. Сравнять высокородного с собой, жалкой безродной имперкой.

Он ослабил хватку, отстранился:

— Сколько мужчин у тебя было? За стенами Кольер?

Лгать было ни к чему, я была уверена, что ему уже все известно. Всех их интересует один и тот же вопрос, который они считают важным.

— Никого, ваше высокородие.

Грейн вновь коснулся моего подбородка:

— Почему?

Я открыто посмотрела в его лицо:

— Я боялась снова ошибиться, — и я не лгала.

— Значит, ты ошиблась?

Я отвела взгляд:

— Все когда-нибудь ошибаются, ваше высокородие…

Грейн смотрел на меня, медленно провел большим пальцем по моим губам:

— Выходит, я тоже мог ошибиться? Мог несправедливо поступить с тобой?

Я не понимала, что чувствую. От этой странности все сжималось внутри. Сердце колотилось невпопад. Поражало то, что страха не было. Ни крупицы. Я уже забыла это ощущение. Грейн касался меня почти так же, как касался лигур, те же жесты, но все было совсем иначе. Меня не выворачивало, это касание не хотелось тут же стереть. И внутри гнездилась уверенность, что Грейн не способен поступить так, как это чудовище. Возможно, просто подлая память тщательно хранила образ сына управляющего, который кормил меня пирожными. И… Грейн никогда не был со мной груб. Тот, прежний Грейн. Но тогда я не была бесправной рабыней…

Он вновь провел пальцем по моим губам:

— Мне нравились твои поцелуи. Наложницы целуют совсем иначе. — Он продавил до зубов: — Поцелуй меня, Мирая.

По позвоночнику пробежала колкая волна. Я не шелохнулась, лишь напряглась, деревенея в его руках.

— Это приказ, ваше высокородие?

Он сцепил зубы:

— Если так хочешь. Я купил тебя на эту ночь. И могу требовать все, что сочту нужным.

Он был прав, я даже не видела цинизма в этих словах. Купил. Как кусок мяса. Теперь ему ни к чему улыбаться. Ни к чему гулять со мной. Ни к чему слушать мои глупые истории и делать вид, что они интересны. Все, наконец, встало на свои места. Наконец-то все честно… Но что будет потом? Когда Грейн уйдет, а проклятый лигур останется? Я отчетливо увидела перед глазами темное лицо, холодные глаза. В ушах раздавались слова, которые я не смогу забыть: «Гость придет и уйдет. А я — останусь. Рядом… очень близко…»

Я опустила глаза, чтобы не смотреть на Грейна. Зачем он пришел так рано? До того, как лигур получит все, что хочет? Зачем он вообще пришел? Если бы мне дали выбор — он был бы очевиден. Но выбора не было… Не было.

Я уперлась ладонями в гладкую грудь Грейна, пытаясь отстраниться:

— Тогда чем я буду отличаться от ваших наложниц, ваше высокородие?

Он лишь крепче притянул меня к себе:

— Ты уже от них отличаешься.

Его рука скользнула по спине, но вдруг замерла. Я почувствовала, как он напрягся, по лицу пробежала тень. Грейн бесцеремонно сгреб подол моего платья, рука скользнула по голому бедру, коснулась талии, обожгла спину. Пальцы замерли, нащупав шрамы. Грейн притянул меня к себе еще сильнее:

— Что это?

Я сжалась, лишь по-прежнему упиралась ладонями в его грудь. Молчала. Грейн развернул меня и одним рывком разорвал ворот, оголяя спину. В ушах стоял треск ткани. Я почувствовала, что он отстранился.

— Что это? Тебя били?

Я лишь сгорбилась, закрыла лицо ладонями. Вновь почувствовала, что он коснулся шрамов кончиками пальцев.

— За что тебя высекли? — он будто сцеживал слова сквозь зубы.

Я молчала. Что я скажу? Что это дело рук полоумной высокородной стервы? Что это изменит?

Я вернула на плечи слетевшие лямки:

— Разве здесь нужны предлоги?

Грейн какое-то время молчал, вдруг сдернул разорванное платье, и оно упало к ногам. Я осталась совершенно голой. Он рассматривал меня, я буквально чувствовала спиной раскаленный взгляд. Рассматривал всю меня. Обошел вокруг, вновь остановился за спиной.

— Мой отец любит сечь рабынь. По поводу и без. Особенно когда повздорит со своей женой.

Я внутренне сжалась. Тогда, тем более, к чему эти вопросы? Кажется, для Грейна все это тоже в порядке вещей.

— Сколько раз тебя высекли?

— Только однажды… — Я с трудом сглотнула: — Пока…

Я напряглась, когда вновь почувствовала его касание, теплое и осторожное. У него были мягкие руки. Прикосновение отдавалось легкой дрожью, но я не испытывала стыда. Он подошел совсем близко, опалял шумным дыханием макушку:

— Кто это сделал?

Я молчала. Мне уже ничем не помочь, а вот излишняя откровенность может сделать только хуже. Если устроители узнают, что я выдала тайны Кольер — мне здесь не выжить.

Грейн положил руку мне на плечо:

— Кто? Господа держатели?

Я покачала головой.

— Твой заказчик?

Я не шелохнулась.

— Ты знаешь, кто он?

Я помедлила, но покачала головой. Будет только хуже… Еще хуже.

Грейн отошел, но тут же вернулся, и я почувствовала, как на плечи легла шелковая ткань. Он укрыл меня своим халатом, пахнущим горьким риконом. Вместе с тканью будто опустилось какое-то опустошенное спокойствие, которое выливалось беззвучными слезами. Грейн больше не дотронулся до меня. Вернулся в кресло.

— Расскажи мне что-нибудь, Мирая. Расскажи о своих цветах. Сейчас.