Год моего рабства

Глава 74

Последнее, что я помнила — ощущение ровного движения и негромкий густой звук двигателей корвета. Тепло и знакомый запах горького рикона, который окутывал меня облаком. Я будто проваливалась в плотную мягкую пену. Я никогда не чувствовала такого спокойствия. И это блаженное ощущение повергало в ужас: так не бывает. Спокойствие всегда иллюзорно.

Я будто вынырнула из липкого уютного небытия, напряглась, вслушиваясь в тишину. И сердце заколотилось. Я боялась открыть глаза и вновь оказаться в сердцевине самого черного кошмара. Увидеть своего мучителя и обнаружить, что все то, что так смутно проносилось в воспаленном сознании, всего лишь злой морок. Я этого уже не переживу.

В кончики пальцев пробирался холод, порождаемый страхом, дыхание участилось. На лбу выступала испарина, и я буквально чувствовала, как на висках набухают вены. И я слушала, в надежде различить хоть что-то. Бесполезно.

Я плохо помнила, что было после того, как из сепары ушел Элар. Все смешалось, поплыло. Я чувствовала нестерпимый запах похоти, который уничтожал меня, мучительный огонь, который пробирался по венам, сжигая. Я видела перед собой взмокшие тела, а когда закрывала воспаленные глаза, слышала стоны. Снова и снова. Казалось, меня замотали в плотный кокон, и я извивалась в нем в желании разорвать, вырваться, кинуться к ним. Кажется, я кричала, умирала от жажды чувствовать касания к своей коже. Я хотела рук, хотела до изнеможения насаживаться на твердый горячий член, даже если после этого умру. И было плевать, кто именно это будет. Сколько их будет. Больше! Я хотела как можно больше! Но всего этого казалось мало. В редкие минуты прояснения я видела изможденную полубезумную Финею в руках лигура и хотела быть на ее месте. Я готова была убить имперку, чтобы занять ее место. Я ненавидела ее, как самое великое на свете зло. Я открывала рот, чтобы умолять, как он и хотел, но увидела его глаза, ледяной зеленый взгляд, который резал лезвием ножа. В нем не было желания — это была только злость. Злость и нетерпение. Он не хотел моего тела так, как хочет мужчина — он хотел лишь ломать, уничтожить, растоптать. И это отрезвляло. Финея, которая выла под ним, не была для него женщиной — лишь куском податливого мяса. Мы обе были кусками мяса. Плоть… Она ничего не стоит… без человека, который под ней скрывается. В Кондоре не было ничего человеческого.

Норма была права, моя дорогая маленькая Норма. Не нужно думать о теле. Нужно думать о том, что заключено в нем. Иначе это всего лишь слепой звериный инстинкт. Человек — нечто большее. Если это человек… Мне есть, с чем сравнить. И я вспоминала непроглядные черные глаза. Будто снова смотрела в них и замечала то, чего не увидела прежде. Глаза Грейна говорили больше его слов, больше жестов. Я поздно это различила.

Воспоминания — это все, что у меня осталось.

Со временем лишь лава разливалась в крови, обжигала горло, неистово колотилось сердце. Полное бессилие и нервная дрожь, будто в теле зашкаливал адреналин. И больше ничего. Я закрылась, от них от всех. Они перестали существовать. Теперь я лишь умирала от жажды и хотела только одного — покоя.

Кажется, мне давали пить. Не знаю, сколько раз. Возможно, это снова был седонин. Но ничего не менялось. Я смутно помнила, как меня достали из кандалов. Это было состояние полубеспамятства, размякшего безвольного тела. Но я точно знала, что ублюдок не трогал меня. В таком виде я его не интересовала.

А потом был знакомый запах рикона. Горький, объемный, заползающий в ноздри, ударяющий в переносицу. Я подняла голову и увидела желанное лицо. Значит, я тоже, наконец, умерла… И пусть это было лишь видение, но я бы ни за что не позволила Грейну умереть второй раз.

Я мучительно сглотнула, вслушиваясь в тишину. Больше не хочу умирать от страха, не хочу гадать. Я с трудом разлепила тяжелые веки. Я лежала на мягком матрасе, укрытая тонким легким одеялом. Прямо перед глазами виднелись узорные потолочные балки с гирляндами лаанских светильников. Из огромного панорамного окна слева падал ровный дневной свет. За стеклом я различила перила террасы и лес городских высоток за воздушной магистралью, похожей на живую подвижную ленту. Сердце мучительно заколотилось, когда я увидела высокую фигуру с каскадом светлых волос. Грейн стоял у перил, смотрел на город и курил. Живой. Все же, живой!

Я с трудом спустила ноги с постели, чувствуя, как ломит все тело, будто били и снаружи и внутри. На мне оказался мягкий уютный халат, и я едва не зарыдала, поглаживая ладонью приятную розовую ткань. Я не верила. Ни во что не верила. Превозмогая боль, я, босая, выбежала на террасу и прижалась к Грейну, обхватила руками, пропустив их ему на грудь. Почувствовала, как он вздрогнул от нежданного касания, и тут же накрыл мои ладони своими. Большими и теплыми. Я чувствовала его дыхание.

Я прижалась щекой к его спине:

— Ты живой! Живой…

Он медленно развернулся, и я обомлела:

— Твое лицо… Твое лицо, Грейн! — Я водила пальцами, желая удостовериться, что глаза не обманывают: — Оно целое.

— У Элара отменные медики, с этим не поспоришь. — Он улыбнулся и в ответ тронул мое: — И ты выглядишь гораздо лучше. Как ты себя чувствуешь?

Я напряглась, сглотнула:

— Значит, все правда? Он, правда, мертв?

Грейн посерьезнел, поджал губы:

— Да. Тебе больше нечего бояться. Ты никогда не вернешься в Кольеры.

— Но что теперь будет?

Грейн покачал головой:

— Ничего не будет. А если и будет, я отвечу за все, что сделал.

Я опустила голову, молчала. Потом прижалась к нему:

— Спасибо тебе.

Он уткнулся в мою макушку:

— Я ни о чем не жалею.

— Где мы?

— У меня. Одна из моих квартир.

Я лишь кивнула:

— Я долго спала?

— Почти двое суток.

Я подняла голову:

— Грейн, отвези меня домой. Я хочу увидеть маму. Ирбиса.

Он молчал, лишь сильнее обхватил меня руками.

— Грейн?

— Я не хотел говорить тебе это сейчас, но… Их там нет, Мирая.

Я растеряно заглянула ему в глаза:

— Что значит «нет»?

Грейн прижал меня к себе, и это отозвалось тупой болью в теле. Шумно выдохнул:

— Они уехали.

Я с силой отстранилась, даже легко ударила его в грудь кулаком:

— Как? Куда? Что за чушь?

Грейн молчал, отводя взгляд, наконец, кивнул:

— Я был у вас дома тогда… после твоего побега. Там новые жильцы, Мирая. Твоя мать продала квартиру. Они уехали.

Я вновь стукнула его, не в силах сдержать слезы:

— Да куда? Куда?

— Я не знаю. — Он покачал головой. — Пока не знаю.

— Но как? Мама? Ирбис? — я уже ничего не видела из-за потока слез.

Грейн утер мои щеки большими пальцами:

— Я думаю, их просто запугали. А может… твоя мать решила держать брата подальше от Кольер. Это разумно. Я уверен, что с ними все хорошо.

Я чувствовала себя совершенно потерянной:

— Но куда я пойду, Грейн? Ведь это значит, что у меня больше нет дома. У меня ничего нет. Никого нет.

Грейн напрягся, молчал. Снова уткнулся в мою макушку:

— У тебя есть я, если ты захочешь. — Он притянул меня к себе: — Останься со мной. Просто останься, я не могу и не хочу ни на чем настаивать. Не хочу принуждать тебя. Если ты меня не простила, я…

Я вцепилась в его мантию со всей силы:

— Простила! Простила! Мне не за что тебя прощать! Только благодаря тебе я жива. Я согласна быть кем угодно. Я буду тебе любовницей, если позволишь.

Он шумно выдохнул:

— Я никогда так не оскорблю любимую женщину.

Я сглотнула, подняла голову. Я почему-то не услышала самого важного…

— Но я не могу быть тебе никем другим. Я простая имперка, Грейн. А ты — высокородный из дома… Мателлин. — Я отвела взгляд: — Впрочем, какая разница, какой дом… Я знаю свое место. И я им довольна. Лишь бы я была нужна тебе.

Он покачал головой:

— Я не больше высокородный, чем Элар, Мирая. Всего лишь удавшийся полукровка, который пытался жить чужой жизнью.

Я замерла:

— Полукровка?

Он кивнул:

— Мое второе имя Грейн Одэл. Я сын Пия Мателлина и обычной имперки. И вся моя заслуга лишь в том, что в законных браках у моего отца рождаются лишь дочери. У меня бездна сестер! Но, кто знает, может, эта полоумная Урсула, наконец, сделает его счастливым… А я хочу жить своей жизнью, Мирая. Жить с тобой. Потому что люблю тебя. — Он обхватил ладонями мое заплаканное лицо: — Ты слышишь? Я люблю тебя.

Я смотрела в его бездонные черные мягкие глаза и видела свое отражение. И снова все поплыло от слез. Я неуклюже потянулась к его губам, легко коснулась:

— И я люблю тебя, Грейн Одэл.

Он снова прижал меня к себе:

— Я найду твою мать, я обещаю… А сейчас мне надо уйти. Я хотел дождаться, когда ты проснешься.

— Куда?

— С тобой останется рабыня. Хорошая девушка. Нода.

Я вцепилась в его мантию:

— Куда ты уходишь?

Он снова коснулся губами моей макушки:

— Я скоро вернусь, Мирая. Просто верь мне. Есть одно дело, которое я хочу завершить как можно быстрее, иначе задохнусь. Важное дело.

Я комкала в кулаках его мантию, прижалась щекой к жесткой вышивке жилета:

— Только вернись.

— К тебе.