Измена. На краю пропасти

Глава 53

Мне показалось, что Лиза меня ждала. По каким-то едва заметным признакам: не удивилась, не растерялась, не дрогнула. Чуть кивнула, пропуская в квартиру.

Такая нежная и желанная. В шёлковой пижаме, новой, я её ни разу на Лизе не видел. Тёмно-зелёный, мягкий шёлк струился по стройному телу, таинственно переливался при каждом движении жены. Заманчиво, сексуально.

Ревность в груди полыхнула жаром. Для кого она купила и надела эту красоту? Меня ли она ждала?

— Ты одна? — разматывая шарф, туго сглотнул, не в силах отвести взгляд от тонких ключиц, выглядывающих из выреза запашного жакета.

— Ты же знаешь, что сыновей нет дома. — дёрнула Лиза плечом. — Зачем спрашиваешь?

— Вдруг у тебя гость. — я усмехнулся, понимая, что выгляжу, жалко со своей ревностью, но не смог удержаться и стрельнул взглядом на вешалки в шкафу.

— Проходи, раз пришёл. — отзеркалила мне усмешку Лиза. — Не выгонять же тебя в ночь. Гостем больше, гостем меньше, какая разница.

Дёрнулся и опустил взгляд, изучая стоящую на полу и на полке обувь, а Лиза покачала головой и пошла на кухню.

Смотрел ей вслед, и в груди, обдавая жаром, гулко билось сердце. Жадно рассматривал жену. Кажется, за эти месяцы она стала ещё красивее. Изменилась, это заметно невооружённым глазом. Похудела, волосы отросли и теперь были собраны в тугую гульку, движения стали более спокойными, в глазах и на лице штиль. И безразличие, которое добивало больше всего.

Лиза открыла кухонный шкафчик и достала еще один столовый прибор. Развернулась ко мне, стоящим в дверях кухни, держа в руках тарелку и вилку с ножом.

— Я страшно скучал, родная. — не выдержал я.

Жена заметно вздрогнула и подняла на меня растерянный взгляд, но быстро взяла себя в руки.

— Я не готовила ничего особенно. Просто салат и лёгкие закуски. Надеюсь, ты не голодный. — шагнула на меня, вынуждая посторониться и дать ей пройти.

Я был голодным. Очень голодным до неё. Я был голодным до её запаха, улыбок, таких привычных и знакомых движений головой, плечами. До взглядов её, полных тепла и любви. Я подыхал с голода по её нежным рукам, объятиям и тихим, ласковым "люблю тебя". Я жрать был готов из её рук, даже если это были бы просто объедки с её тарелки, даже кожуру от мандаринов, которые она съела, только бы Лиза сама мне её скармливала.

— Не ждала тебя, поэтому "Мимозы" нет. Только греческий и оливье, которые ты не любишь. Но могу шакшуку твою обожаемую быстренько приготовить.

— Не нужно, Лиз, не суетись. — я отступил с дороги, давая возможность жене проскользнуть мимо меня в гостиную. — Я не хочу есть.

Пошёл за женой, как телёнок на привязи, куда она, туда и я. Принюхивался к знакомым, родным запахам нашей квартиры, по которым страшно скучал, которые чудились мне по ночам во сне. Жадно рассматривал домашнюю обстановку. Всё вокруг было привычное, до боли родное и знакомое. Но и немного изменившееся. Не висела на окне новогодняя гирлянда, которую, всегда, стоя на стремянке, крепил я. Пропали с полок наши совместные с Лизой фотографии, вместо них стояли фигурки с новогодней тематикой: какие-то снеговички, хрустально-прозрачные олени, светильник в виде заснеженного домика, свечи в форме ёлок и мандаринов в бокалах. И фотографии сыновей.

Кольнула нелогичная обида. Горечью на языке выступила. Лиза тот так вот просто вычеркнула из жизни наши совместные двадцать пять лет? Оставила только сыновей?

Мы хорошо жили, дружно. Мы были одним целым, монолитом. Я не представлял себе другой картины семейной жизни. Только все вместе. В быту, на отдыхе, в проблемах и в радостях. Я, Лиза, Егор и Антошка. Одна семья, одно целое, неделимое понятие. Вся моя жизнь крутилась вокруг семьи. Заработать, обеспечить, защитить, сделать счастливыми. И мы были счастливы. У нас выросли прекрасные дети. У нас было всё. Взаимопонимание, любовь, уважение. Главное — у нас было полное доверие.

— Зачем ты пришёл, Саш? — выдернул меня из состояния задумчивой ностальгии голос Лизы.

И правда, зачем? Время не повернуть вспять, ничего уже не изменить, не затолкнуть обратно. Не переиграть. После всего, что случилось с Лизой по моей вине, я не считал, что у меня есть хоть какой-нибудь шанс на прощение. Не было у меня его, я даже права я на него не имел.

И я чувствовал себя злой собакой на сене, потому что от одной мысли, что вокруг Лизы какой-то левый мужик крутится, у меня забрало падало. Я не мог этого допустить. Обязан был допустить, потому что никто я уже для Лизы, не муж. Обязан был, но не мог.

Вот и сюда сейчас припёрся, чтобы проконтролировать, знать точно, что дома она. Одна. И нет рядом с ней никакого мужика.

А самое ужасное и тупое то, что у меня совершенно не было аргументов против её встреч с другими. Я не мог ей запретить, я никак и ничем не мог на неё надавить или упрекнуть.

Зачем пришёл? Хороший вопрос. И я знал на него ответ. За вторым шансом, твою мать! Затем, что должен был вернуть жену себе вопреки всем доводам и выводам.

Лиза пристроила на край накрытого журнального столика тарелку с приборами и открыла стеклянную дверцу горки, потянулась за бокалом для меня.

— Тебе можно? — обернулась ко мне с вопросом.

— Даже нужно. — хмыкнул я.

Лиза поставила на столик бокал, села на диван и кивнула на бутылку игристого.

— Тогда открывай, Саш. Проводим старый год. Попрощаемся с ним.

С хлопком вышла пробка, и за ней потянулся лёгкий дымок, заиграли пузырьки в бокале. Я разлил вино по бокалам, взял свой и потянулся, чтобы чокнуться с Лизой.

— Пускай уходит и забирает с собой всё, что в нём случилось. — пробормотал, глядя на искрящиеся за прозрачным стеклом пузырики. — Это был самый дерьмовый год в нашей жизни.

Кривая, болезненная улыбка проскользнула по любимому лицу. Лиза никак не прокомментировала мои слова. Обводя пальчиком край бокала, молча смотрела в него, словно искала в нём ответы. А потом залпом, не морщась, как воду, выпила содержимое.

— Прости меня, Лиз. — тяжело вздохнул и отставил нетронутое вино в сторону.

— Почему, Саш? — подняла на меня больные глаза жена. — Зачем? Вот скажи мне зачем?

— Потому что дурак, Лиз. Потому что идиот. — хрустнул пальцами, сжимая их в кулаки. — Потому что я полный кретин. Потому что моча в голову ударила и в какой-то момент решил, что мне можно то, что я всю жизнь презирал в других. У меня, как и у любого мужика был выбор: быть верным или быть как все, Лиз. Я сделал неправильный. Проявил глупость, слабость в попытке самоутвердиться в роли нестареющего самца. Такой дурак. Я же и сам себя предал. Принципы свои предал. Тебя предал. А самое непростительное — это последствия, то, что тебе пришлось пережить.

Лиза плакала, беззвучно, замерев и глядя в одну точку у меня за спиной, только хрустальные слёзы катились по щекам. Не видела меня, возможно, и не слышала, погружённая в свою боль.

Я гладил её по золотым волосам и видел ту девочку, юную, нежную, со светлой улыбкой и обожанием в глазах. Ту, что поверила в меня, балбеса. Ту, что подарила мне свой первый раз ещё до свадьбы, потому что доверилась уличному хулигану.

Лизу, в белом свадебном платье, смущённо целующую меня на глазах гостей. Ту бледную, с искусанными губами и полопавшимися сосудами на белках глаз, потому что неправильно тужилась, рожая нашего первенца. Усталую, но счастливую, доверчиво протягивающую мне свёрток с пищащим в нём Егором. И уже уверенно, ловко переодевающую орущего Антона и спокойно, ласково уговаривающую сына потерпеть, и что как только сменит ему подгузник, обязательно покормит.

— Прости, что всё разрушил. — я придвинулся вплотную к жене, прижал её голову к своей груди. Пытался кожей, телом, каждым обнажённым нервным окончанием уловить её всхлипы, или срывающееся дыхание. То, чем сопровождается любой плач. Но Лиза словно и не дышала. Застыла в моих руках, мраморным скорбным изваянием.

— Лиза, родная моя, давай попробуем ещё раз? Ну неужели тебе одной, без меня, лучше? — произнёс и замер, прислушиваясь к реакции жены. Тишина. — Лиз, ну где этот долбаный второй шанс, о котором все говорят? Почему мы не можем попробовать использовать его? Прошу, Лиз. Давай рискнём. Любимая. Мне без тебя никак. Не жизнь — херня, какая-то. Пусто. Богом клянусь, никогда не обижу тебя больше. Только дай шанс, и ты не пожалеешь. Мы ещё можем быть счастливыми. Ты можешь. Я в лепёшку разобьюсь, но сделаю всё для этого. Я больше не подведу тебя. Мне жизнь без тебя не нужна. Ради всего святого, давай попробуем.

Вместе со словами изо рта вырывалось горячее дыхание. Кипело в грудной клетке, пекло. Пульс в висках отдавался ударами молота.

— Родная моя, любимая, девочка моя. Жизнь моя. — гладил я безвольно опущенные плечи, целовал золотые волосы, пахнущие любимым шампунем жены.

Лиза оторвалась от меня, отстранилась, подняла на меня блестящие от слёз глаза, в которых металось отчаяние.

— Давай попробуем, Лиз. — с последней, ещё не умершей надеждой, попросил я.

Глядя мне в глаза, жена прижала пальцы к дрожащим губам, словно ловя или пробуя на ощупь произнесённые слова:

— Я подумаю, Саш.