Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1

Глава 13

Подойдя к серому зданию, я направилась прямиком внутрь, по той же лестнице, по которой поднимался Марино Марини. Разумеется, на входе меня сразу остановил привратник – седой важный дедок.

– Куда это вы собрались, синьорина? – спросил он.

Спросил без особой учтивости, но я посчитала, что его почтенный возраст даёт ему такое право.

– Не синьорина, а синьора, уважаемый синьор, – сказала я сладко. – Меня зовут синьора Фиоре, и я иду к Марино Марини. Он мой адвокат, и у меня назначена с ним встреча. Разрешите пройти?

Привратник слегка растерялся, но кивнул и посторонился, пропуская меня.

– Третья дверь налево на втором этаже, – запоздало крикнул он мне вслед.

– Благодарю, уважаемый синьор, – ответила я ещё слаще, да ещё и улыбнулась.

– Что делается… – пробормотал он и смотрел мне вслед, пока я поднималась по лестнице на второй этаж.

Очень довольная собой, я нашла нужную дверь, на которой красовалась скромная резная надпись на дощечке – «Марини». Рядом с фамилией было вырезано что-то вроде крошечного щита, поперёк которого стоял меч. Наверное, знак карающего правосудия. Хотя, для чего адвокату кого-то карать? Он же не судебный пристав, в конце концов.

Руки у меня были заняты, поэтому я постучала в дверь носком кроссовка. Почти сразу мне открыли, но вместо красавчика адвоката я увидела тощего прыщавого юнца.

– Что вам угодно? – высокомерно спросил он, не пропуская меня дальше порога.

– Мне угоден синьор Марини, – ответила я так же сладко, как говорила с привратником. – Моё имя – Аполлинария Фиоре, и с синьором Марини у нас назначена встреча.

Про встречу я придумала, конечно, но посчитала, что Мариночка за обман не обидится. Уж я-то приложу к этому все усилия.

Глаза юнца вспыхнули, и он уставился на меня почти с восторгом. Мысленно я похвалила себя за обаяние и обходительность. Всё-таки, женская улыбка – она города берёт. Пусть мужчины и врут про смелость.

– Синьор Марини! – позвал юнец, не отрывая от меня взгляда. – Тут пришла вдова Фиоре! Та самая, которая побила синьора Занху, и которая ведьма!

Улыбаться я сразу перестала.

– Следите за словами, молодой человек. Никого я не избивала, – холодно сказала я, но из комнаты уже раздался голос Марино Марини, и юнец поторопился меня пропустить.

Я оказалась в самом настоящем рабочем кабинете – стены оклеены светлой тканью, окно полуприкрыто толстой шторой, чтобы солнце не палило слишком сильно, возле окна стоит массивный стол из тёмного дерева, а за столом, на таком же массивном стуле, как на троне, восседает его адвокатское величество – во всём великолепии своей итальянской красоты. Ещё и с гвоздичкой у сердца, приколотой серебряной булавкой.

На столе лежали какие-то бумаги, а сам Марино Марини держал в руке птичье перо, которым, по-видимому, делал какие-то заметки. В окно задувал приятный сквознячок, играл краем листа, придавленного каменной фигуркой в виде льва, и шевелил кудри красавчика адвоката.

Расслабляющая, признаюсь вам, картина. Учитывая, что на столе стояла ещё и белая фарфоровая чашечка, над которой завивались струйки пара.

Но расслабляться было некогда. Тем более, я уже второй раз за день получила обвинения в избиении, которых не совершала.

– Добрый день, синьор Марини, – сказала я, сердито глядя на юнца. – Вы не слишком заняты? Уделите мне четверть часа?

– Добрый день, – ответил он. – Проходите. Я как раз закончил судебную речь, и у меня как раз разговор к вам. Пеппино, выйди, – велел он юнцу.

– Синьор?! – изумился и обиделся тот.

– Выйди, выйди, – повторил Марино Марини и для наглядности указал на дверь. – Мне надо поговорить с синьорой Фиоре наедине.

Паренёк удалился с крайне удивлённой физиономией, но ещё до того, как дверь закрылась, я громко сказала:

– Очень неприятный и глупый молодой человек!

Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, а Марино Марини хмыкнул.

– Это мой секретарь, – пояснил он. – Пеппино. Весьма сообразительный и расторопный малый. Зря вы о нём так.

– Сплетник и лгун ваш Пеппино, – ответила я возмущённо. – Я не избивала никакого Занху! И вообще никого не избивала!

– Ведьму, значит, не отрицаете? – снова хмыкнул адвокат.

– Глупости не комментирую, – ответила я с достоинством.

Он поставил локти на стол, переплёл пальцы и поставил на них подбородок, глядя на меня одновременно насмешливо и внимательно.

Со стула он, между прочим, при моём появлении не встал, и присесть мне не разрешил. Поэтому я просто-напросто поставила на стол свои горшки и подтянула поближе стул, стоявший у второго стола. Тут было навалено бумаг, и сидел здесь, скорее всего, тот самый сплетник Пеппино.

– У меня к вам вот что… – начал адвокат, неодобрительно посмотрев на горшки.

– Сначала позвольте мне, – перебила я его и словно невзначай кивнула на чашку: – Чай пьёте?

Чёрные, будто нарисованные углем, брови Марино Марини, приподнялись.

– Вы знаете, что такое чай? – спросил он, и теперь в его голосе отчётливо слышалась насмешка.

– Побольше, чем вы, – ответила я ему в тон. – Это индийский или китайский?

Насмешливое выражение на его лице постепенно сменилось любопытством.

– Это чай из Китая, – подтвердил он.

– И вижу, что это – чёрный чай, ферментированный, – решила я добить его своими познаниями из будущего. – Ерунда. Предпочитаю зелёный.

– Ну, допустим, – произнёс Марини. – Вы пришли поговорить со мной о чае?

– Нет, ещё и о варенье, – сказала я, снимая со своих горшков тканевые крышки. – У вас ложка есть? Хочу, чтобы вы попробовали.

– Думаю, это лишнее, синьора.

– А вы не думайте, а попробуйте. А то чаёк-то у вас остывает.

Он перевёл взгляд на чашку, усмехнулся и вежливо ответил:

– Я и жду, когда он остынет. Кто же пьёт горячий чай в начале лета?

– И очень зря, – сказала я убедительно. – Нет лучшего средства от жары и лучшего начала дня, чем выпить утром чашечку горячего чая с ароматным вареньем. Или, на худой конец, чашечку цикория с ним же. Вот здесь – отличное черешневое варенье, а вот здесь – апельсиновое. И есть ещё яблочное, тоже отличное, но оно в повозке, так как рук у меня, как видите, всего две.

Адвокат отложил перо, откинулся на спинку стула-трона и скрестил руки на груди, глядя на меня, как на неведомую зверюшку.

– Попробуйте, – настаивала я. – Только что я продала это варенье в остерию «Чучолино», и дней через семь хочу подписать с хозяином остерии договор о поставке варенья. Вы же мой адвокат? Составьте договор, чтобы никто не обманул бедную вдову.

– Через семь дней? – Марини что-то мысленно прикинул и кивнул. – Да, как раз буду свободен и займусь вашим договором. Хотите обсудить условия? О каком количестве товара пойдет речь, и по какой цене?

– Вот об этом и хочу с вами посоветоваться, – коварно сказала я. – Попробуйте варенье и решите, стоит ли оно десяти флоринов за горшок.

– М-м… Хорошо, – согласился он, выдвинул ящик стола и достал из него длинную шкатулку.

В шкатулке обнаружились серебряная ложка и ножик в бархатных гнёздышках, и я вынуждена была признать, что адвокат Марини был эстет даже в мелочах. Лично я на работе держала бы столовые приборы попроще.

– Где черешня? – спросил он.

– Вот, приятного аппетита, – я пододвинула к нему горшок с черешней.

Марини зачерпнул краем ложечки капельку варенья размером с горошинку и попробовал. Судя по всему, попробовал лишь из вежливости.

Я так и впилась в него взглядом, пытаясь по выражению лица прочитать, какого он мнения о моём варенье.

Красавчик адвокат облизнул ложку, и теперь смотрел задумчиво.

– По моему мнению, – сказал он, ещё более задумчиво глядя на второй горшок, где было апельсиновое варенье, – по моему мнению, это варенье ничуть не хуже того, что подаётся при дворе герцога Миланского. Оно стоит десять флоринов. И даже больше. Вы сами варили?

– А кто же ещё? – ответила я, слегка красуясь. Потому что не у одного него были таланты. – Попробуйте ещё и апельсиновое? Можете той же ложкой, не стесняйтесь, – а мысленно добавила: – «Надеюсь, синьорина Коза не заразная, и змеиный яд через слюну не передаётся».

– Вы знаете своё дело, – признал Марини и достал из ящика стола блюдце и чистую ложку побольше.

Апельсиновое варенье он черпанул от души, но я не пожадничала. Пусть лопает, если понравилось. Даже если что-то слипнется – это не моя забота.

– И апельсиновое удалось, – признал адвокат и так причмокнул губами, что мне стало жарко, и я едва не потянулась за его чашкой, чтобы глотнуть чайку для успокоения нервов. – Уверен, с таким вареньем вы далеко пойдёте, – похвалил меня Марини. – Я займусь контрактом. До каких пределов могу снизить цену?

– Цену оговорим потом, – отмахнулась я и принялась закрывать горшки. – Я в этом городе первый день, и уже узнала, что вы здесь – легенда и герой.

– Вот как? – он улыбнулся вежливо и самодовольно.

«Знает, стервец, свою силу», – подумала я и раздражённо, и восхищённо.

– Хозяин «Чучолино» – ваш пылкий поклонник, – продолжала я, затягивая узелки. – Синьор Зино, если вы с ним не знакомы. Зино Попполи. Если бы вы пришли к нему в остерию, он бы для вас собственное сердце на блюде подал.

– Передайте ему, пусть оставит своё сердце при себе, я не людоед, – сказал Мариночка с такой улыбкой, что я почувствовала лёгкое головокружение.

В моём мире мужчины с подобной внешностью делали бы карьеру фотомодели, думали бы только о том, как не сломать ноготь, и чтобы прыщик на причинном месте не вскочил. И они точно не стали бы в пятнадцать лет воевать с германцами длинным копьём или вести адвокатскую деятельность в провинциальном городишке. Они захотели бы жить, по меньшей мере, в Москве или Санкт-Петербурге.

– Вы могли бы сделать карьеру в Милане, или в Венеции, или в Генуе, – сказала я, по какому-то внезапному вдохновению. – Почему вернулись сюда?

– Хм… – адвокат снова откинулся на спинку стула и скрестил руки. – Возможно, потому, что это – мой родной город?

– Это единственная причина? – допытывалась я.

– Вы будто допрашиваете, синьора.

– Всего лишь хочу знать, что за человек мой поверенный, – пожала я плечами. – Но если это такая постыдная тайна, то молчите, конечно. Не позорьтесь перед женщиной.

– Нет ничего позорного. А вы странная, – добавил он вдруг.

– Почему это? Потому что избила синьора Занху? – поинтересовалась я. – Так я его не била, синьор лжёт. Поэтому никаких странностей, не беспокойтесь.

– Никто никогда не врывался ко мне в кабинет в рабочее время, – спокойно произнёс Марини, – чтобы накормить меня вареньем и спросить, зачем я вернулся в Сан-Годенцо.

– Так зачем вернулись? – напомнила я, и поняла, что мне, действительно, очень интересно узнать о нём нечто большее, чем имя и профессию.

Что за человек скрывается за ярким и привлекательным фасадом? Какая у него душа? Такая же привлекательная? Или всё – только красивая вывеска, не более?

– Все земли вплоть до Локарно раньше принадлежали моему деду, Марсилио Марини, – заговорил адвокат, чуть подавшись вперёд, и я, невольно, тоже подалась к нему, жадно слушая. – Наша семья была знатной, но не слишком деловой, если можно так выразиться. Так что после смерти отца обнаружилась куча долгов. Когда я их выплатил, на руках у меня было десять флоринов.

– Надо же! – не смогла удержаться я. – Совсем как у меня! Ваше наследство тоже забрал ушлый адвокат?

– Нет, – улыбнулся он уголками губ. – Мои десять флоринов остались при мне.

«Как же вам повезло», – хотела съязвить я, но сдержалась, чтобы Марини не обиделся, и не замолчал.

– Я решил, что надо выгодно вложить то, что у меня осталось, – продолжал адвокат.

– И вложили? Выгодно, судя по всему? – я обвела рукой кабинет и указала на чашечку чая.

– Более чем, – подтвердил Марини. – Я уехал в Болонью, поступил в университет, изучал там право, заводил полезные связи, а потом вернулся в Сан-Годенцо. Потому что тут – моя родина, здесь жили мои предки, и пусть земли уже не принадлежат моей семье, я всё равно за них в ответе. И за людей, которые на этих землях живут. Я мечтаю о том времени, когда Сан-Годенцо станет вторым Миланом. Или второй Болоньей. И приложу к этому все силы.

Мотивы были похвальными, тут сказать было нечего, и – что скрывать! – ещё меня очень порадовало, что неземная любовь к Козиме Барбьерри не была названа одной из причин. Но кое-что в этой истории меня смущало.

– Подожите-ка, – сказала я, припоминая слова маэстро Зино. – Кажется, когда ваш уважаемый отец погиб, вам было пятнадцать?

– Вы очень хорошо осведомлены о моей жизни.

– И вы поехали в Болонью ребёнком, имея на руках всего десять флоринов?

– Я был взрослым мужчиной, – поправил меня адвокат, – и именно так и поступил. А что вас смущает? Я посчитал, что лучше всего вложить деньги в собственное образование. Так точно не прогорю, и мои капиталы всегда останутся при мне, – тут он с эдакой снисходительной усмешечкой постучал себя по лбу указательным пальцем.

– Всё это верно, – согласилась я с его доводами, – но в моём понимании учёба в университете предусматривает определённые расходы. Проживание, питание, расходы на учебные принадлежности… И всё это не на один год. Десяти флоринов на это хватило?

– Нет, конечно, – он посмотрел на меня ещё снисходительнее. – Мне пришлось потрудиться, чтобы меня не выкинули из университета, и чтобы не ночевать под мостом.

«Страшно подумать, как ты там трудился», – ответила я ему мысленно, но вслух, разумеется, ничего не сказала.

Но адвокат, видимо, кое-что понял по моему взгляду, и пояснил:

– Ничего противозаконного я не делал, не надейтесь. В свободное от лекций время подрабатывал уборщиком падали, могильщиком, потом устроился секретарём к синьору Паоло Венето, и у него же изучал логику. Тут мне немного повезло.

Мне стало неловко, я и попыталась оправдаться:

– Я и не надеялась, синьор Марини. Вы что-то неправильно поняли.

– Прошу прощения, – любезно извинился он, а взглядом так и сверлил – мол, вижу тебя насквозь, знаю, о чём думала.

– Многим пришлось потрудиться в юности, – сказала я, испытывая ещё большую неловкость, потому что невозможно оставаться спокойной, когда на тебя с таким вниманием смотрит аристократ в третьем поколении, которому пришлось рыть могилы, чтобы продолжать обучение, который стал героем в пятнадцать лет, который красавчик и, вообще, первый парень на деревне. – Вот я раньше была актрисой в странствующем театре.

– Это не делает вам чести, синьора, – так же любезно произнёс Марини.

Ну да. Комедиантов в средние века за людей не считали. Тут я сглупила. Мне стало совсем досадно. Вдова, гораздо старше, простая фермерша, да ещё и с гордостью призналась, что была комедианткой. Вот зачем было врать? Это не я изображала Коломбину на подмостках, а настоящая Апо.

Так, Полина. Ты думаешь вовсе не об этом. Но всё равно как-то обидно.

– Понимаю ваше возмущение, синьор, – сказала я как можно серьёзнее, – но профессия актёра ничем не хуже профессии адвоката, если делаешь её честно и на совесть.

– Я не возмущаюсь, синьора, – ответил он мне в тон, и было не ясно – то ли насмешничает, то ли, правда, серьёзен. – Многим из нас пришлось тяжело потрудиться в юности. И я не стану осуждать таких людей. Христос советовал нам не осуждать никого – ни мытаря, ни разбойника, а я – христианин, поэтому живу по заветам Христа. Для меня все равны, и людей я сужу по поступкам.

– Вы такой умница, – похвалила я, пытаясь скрыть смущение.

Всё-таки, засмущал он меня.

– Вы тоже показываете необычайную рассудительность и мудрость для своего юного возраста, – заметил Марини.

"Мальчик, я старше тебя, минимум лет на пять", – подумала я.

– И если мы разрешили ваш вопрос, синьора, позвольте перейти к моему…

– Стойте! – прервала я его. – Ещё не разрешили. Во сколько вы завтра начинаете работу?

– В девять утра. Работаю каждый день, кроме воскресенья. В воскресенье хожу в церковь и посвящаю день Богу, как всякий добропорядочный христианин. Чего и вам желаю.

Судя по чертовщинке в глазах, «добропорядочный христианин», всё же, надо мной подшучивал. Я решила не обращать на это внимания. Какая мне разница, в конце концов? Помог бы с моим делом – и на том спасибо. А что он там обо мне думает…

– Значит, завтра в половине восьмого маэстро Зино будет ждать вас, чтобы подать завтрак, – сказала я на одном дыхании.

Последовала долгая пауза, а потом Марини уточнил:

– Хотите чтобы я позавтракал в «Чучолино»?

– Да, – ответила я с облегчением, что мы так хорошо друг друга поняли.

– Нет, – ответил он. – Ни за что.

– Почему, позвольте спросить? – я постаралась не показать, как меня обидел такой категоричный отказ.

– Не только позволю спросить, но ещё и отвечу. Если вы так много разузнали обо мне, то вам, вероятно, уже сообщили, что через два месяца у меня свадьба. И моя невеста – дочь уважаемого Агапито Барбьерри, которому принадлежит лучшая остерия в городе, и где я могу позавтракать, пообедать или поужинать прекрасно и со скидкой.

– В «Манджони»? – уточнила я.

– Именно там.

– Так вы женитесь на бедняжке, чтобы получить скидку на еду от её отца? – не удержалась я от колкости.

– В ваших устах это звучит… как-то гадко, – ответил он, но не сердито, а насмешливо. – Но можете считать, что я продался за скидку, если вам так будет приятнее.

– А вы продались за что-то другое?

– Послушайте, синьора, – тут он заговорил доверительно, и даже понизил голос до совершенно неприличной интимности. – Вы просили четверть часа, а потратили более чем полчаса моего времени. Пожалейте хотя бы беднягу Пеппино. Он, наверное, стёр себе всё ухо об дверь…

– Он у вас ещё и подслушивает?

– У него много талантов, – признал Марини и немного смягчил резкость, сделав мне что-то вроде комплимента: – Но я ценю, что в словесных перепалках вы, синьора, забавны, и не стану утверждать, что потерял эти полчаса даром. Козима Барбьерри – очень красивая девушка, из уважаемой, обеспеченной и влиятельной семьи, и я не вижу ни одной причины, почему бы мне не жениться на ней.

– На семье или на девушке? – снова не смогла я удержаться, хотя это было уже чистым свинством.

Какое дело фермерше, на ком женится первый парень на деревне? То есть лучший адвокат города. Но то, что такое совершенство достанется Козе Барбьерри… Это было как-то ужасно несправедливо.

– На девушке, – подтвердил он, и уголки его губ опять лукаво задёргались. – К вашему сведению, я собираюсь поддержать свой родной город ещё и тем, что у меня будет огромная семья. Десять мальчишек, не меньше. Чтобы фамилия Марини дожила до Судного дня.

– Эм… – только и произнесла я, потрясённая этими грандиозными планами.

– Вашим договором с "Чучолино" я займусь, – продолжал он, – но есть там не стану. И если вы позволите, перейдём к другому вопросу…

– Почему? Брезгуете? – снова перебила я его.

– Считайте это моим личным выбором, – теперь он заговорил сухо и нарочито официально, показывая, что вдова с морковкиных выселок зашла слишком далеко.

– Считайте это нашим договором, – выпалила я прежде, чем он указал мне на дверь так же, как Пеппино. – В следующем месяце заплачу вам пятнадцать флоринов вместо десяти, если завтра вы зайдёте в остерию «Чучолино» в половине девятого и закажете завтрак. По акции, которая будет длиться несколько дней, в подарок от маэстро Зино вам подадут вот это чудесное варенье, – я похлопала по тканевым крышкам горшков. – И уверяю вас, это будет необыкновенная подача. Называется «Свадьба аристократа и крестьянки».

– Какая свадьба? Какая крестьянка? – засмеялся Марини. – Синьора, давайте я просто куплю у вас это, действительно, замечательное варенье. Оплата пойдёт в стоимость моих услуг за июнь и июль, если пожелаете. А могу оплатить вам монетами, если очень нужны деньги.

– Деньги очень нужны, – сказала я медленно, – но главного вы не понимаете. Мне нужна не рыба, мне нужна сеть.

– Вы о чём? – чёрные брови Марини приподнялись в вежливом удивлении.

– Вы говорите, что хотели бы видеть Сан-Годенцо таким же процветающим и цивилизованным городом, как Милан, – начала я.

Адвокат молча кивнул.

– Так сделайте для этого абсолютную малость, – продолжала я. – Поддержите местного производителя. Сами понимаете, «Чучолино» не конкурент для «Манджони». От вас кусок не отвалится, если вы немного поможете маэстро Зино, который тоже, между прочим, добропорядочный христианин. Всего-то и нужно, что позавтракать в его остерии.

– Какая вы упорная, – Марини устало потёр переносицу и приподнял штору, посмотрев на ратушу, где огромные часы отсчитывали ход времени. – Вы ведь не уйдете, пока я не соглашусь?

– Буду даже спать здесь, – тут же подтвердила я, хотя не собиралась делать ничего подобного.

– Хорошо, завтра я приду в «Чучолино» в половине девятого, – согласился он. – В качестве одолжения маэстро Попполи. Я помню его. Он смелый.

– Вы ведь воевали вместе, – подхватила я.

– Делаю это только один раз, в качестве одолжения, – адвокат вскинул указательный палец. – А варенье у вас, всё-таки, куплю. Сейчас отправлю Пеппино за деньгами…

– Сначала позавтракайте в «Чучолино», а потом поговорим о продаже варенья.

– Ну вы совсем несговорчивая, – слегка нахмурился он. – Вы что же, мне не верите?

– Не я такая, жизнь такая, – вздохнула я с притворным сожалением.

– Хорошо, – ответил Марини с легким раздражением. – А теперь, если позволите, хотелось бы поговорить о другом.

– Позволяю, говорите, – разрешила я, забирая свои горшки, но не вставая со стула. – Если это про Занху, то я всё отрицаю. Кстати, это вы всем рассказали?

– Я рассказал? Вы за кого меня принимаете? – хмыкнул он. – У Марини принципы, если забыли. Я не выдаю секреты клиентов. Об этом без меня прекрасно узнали. Вчера уже знало полгорода, а сегодня узнает вторая половина. Но это всё глупости, дальше сплетен не пойдёт. Можете не сомневаться.

– Считаете, сплетни – это чепуха чепуховая? – чуть не огрызнулась я. – Для честной вдовы…

– Успокойтесь. Пару дней поболтают, а потом синьора Пульчинелла отлупит синьора Пульчинелло, и все будут обсуждать только эту новость, а вас забудут. Я ознакомился с жалобой Занхи и его слуг, всё это – пьяный бред и не больше. Черти, сатана, и вы – голая и на метле…

– Я?! Голая? Какая возмутительная ложь!

– И я о том же, – кивнул адвокат. – Но из-за чертей и сатаны вы, кажется, не обиделись?

– Не придирайтесь к словам!

– Не буду, – пообещал он. – Меня беспокоит совсем другое. Тело вашего мужа до сих пор не выдали. И мне удалось узнать, что вчера судья Финчи отправил в Милан секретное донесение с верным человеком.

– Мало ли – почему, – пожала я плечами.

– Мало ли, – сказал Марини, постукивая пальцами по столешнице. – Но вы точно уверены, что смерть вашего мужа наступила в результате несчастного случая, а не по иным причинам?

«Точно», – чуть не ответила я, но вовремя прикусила язык.

– Так-так, – произнёс адвокат тоном, не предвещающим ничего хорошего. – Выкладывайте.

– Мне нечего вам сказать, синьор, – сказала я, поднимаясь. – Смерть мужа слишком потрясла меня. Боюсь, с памятью у меня что-то повредилось. Наверное, разум заблокировал все воспоминания, что причиняют невыносимую душевную боль. Такое бывает при сильных потрясениях. Признаться, я многое не помню, и об обстоятельствах смерти Джианне знаю лишь со слов родственников. Но что бы ни произошло – я не имею к его смерти ни малейшего отношения. Могу поклясться хоть на Библии, хоть на святых мощах, хоть на Туринской плащанице.

– На чём? – переспросил Марини.

Похоже, Туринскую плащаницу ещё не обнаружили. А если и обнаружили, то она же ещё во Франции, наверное. Когда её перенесли в Турин? Откуда же я знаю! Ещё один плюсик в пользу того, что надо было идти на исторический факультет.

– На Туринской площади, – быстро нашлась я. – Моя матушка оттуда родом и всегда клялась Туринской площадью. Я просто повторила её любимое выражение.

– Я рад, что вы так уверены, – произнёс он и посмотрел на меня, прищурившись. – Но если вам есть что сказать – лучше скажите это мне, своему адвокату.

– Когда будет, что сказать – вы узнаете первым, – пообещала я, изобразила что-то вроде поклона и поспешила на выход, чтобы не сболтнуть лишнего.