Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1

Глава 23

Несколько секунд я смотрела на него, не зная, что ответить.

Сказать, что именно здесь охрана мне не требуется, я не могла. Но не смогла сразу отказаться. И согласиться тоже было бы некрасиво.

– А… что скажет по этому поводу ваша невеста? – спросила я, наконец.

– Наверное, то же что и вы? – ответил он вопросом на вопрос. – Что я умный, сильный, и что защитить вдову – это богоугодное дело.

– Ну если вы так ставите вопрос, тогда всё в порядке, – тут же согласилась я, даже не почувствовав угрызений совести. – Конечно, с вами мне будет безопаснее и спокойнее.

Вот тут я очень сильно лукавила. Спокойнее? Когда это совершенство во плоти будет со мной под одной крышей? Фух… Сейчас очень кстати подошло бы купание в ледяной воде Лаго-Маджоре. Но, в принципе, есть баня…

Тут мне стало совсем жарко, и я поспешила оторвать от живой изгороди лист винограда и принялась обмахиваться им, как веером.

– Вам жарко? – участливо спросил Марино Марини.

Вот только участливости в его взгляде я не наблюдала.

Мне казалось, он видит меня насквозь. И забавляется, что довёл бедную вдову… то есть бедную женщину до такого состояния.

– Я вообще-то ягоды собираю, на варенье, – ответила я, продолжая обмахиваться, хотя толку от листочка не было никакого. – Конечно, мне жарко. А тут ещё такая внезапная помощь… Любая женщина бы на моём месте разволновалась.

С небес грохнуло так, что выронила листок, и он тут же улетел в облака, подхваченный внезапным порывом ветра.

– Ч-что это? – спросила я, хотя и так было понятно – что это.

Гроза это, Полиночка.

Со стороны Альпийских гор густой фиолетовой вереницей шли тучи.

– Как резко погода испортилась, – Марино Марини тоже завертел головой, глядя на небо. – Похоже, сейчас дождь польёт. Куда я могу поставить лошадь? Да и вам ягоды надо убрать, а то раскиснут.

– Э-э… лошадь? – растерялась я, подхватывая корзину и спеша к дому. – Знаете, синьор, понятия не имею, куда тут можно поставить лошадь. Если только в сарай, возле флигеля?

– Можно и в сарай, – согласился адвокат.

Мы рысцой, почище любой лошади, прогарцевали в сторону флигеля. Несчастное животное, которое снова начало рваться из рук хозяина, было отправлено в сарай с апельсинами, под присмотр Пинуччо, а я и синьор адвокат такой же бодрой рысцой помчались к дому.

Синьор храбрый рыцарь проявил поистине рыцарское благородство и забрал у меня корзину, но до дождя мы всё равно не успели.

Водяные потоки обрушились на нас, вмиг промочив до нитки. Пышные волосы Марино повисли унылыми прядями, а дорожная одежда облепила тело, как вторая кожа. Куртка распахнулась, и я бессовестно косилась на его широкую грудь, которую не скрывала тонкая рубашка из белого батиста, ставшая совершенно прозрачной.

– У вас же вон – стойло под навесом! – указал Марино на дом, стараясь перекричать раскаты грома.

Действительно, справа от дома, возле террасы, красовалась постройка, которой раньше не было.

Домик постарался, но я-то об этом знать не могла!

Махнув рукой, я не ответила и пулей взлетела по ступенькам.

Дверь распахнулась за мгновение до того, как я успела прикоснуться к дверной ручке, и мы с Марино ворвались в прихожую. Дверь за нами захлопнулась сама собой, но адвокат этого не заметил, потому что вытирал лицо ладонью.

– У вас тут уютно, – сказал он, поставив корзину с ягодами на пол и оглядываясь. – Немного старомодно, но мне нравится.

– Хороший вкус всегда немного отстает от моды, – обиделась я за дом.

– Пожалуй, вы правы, – согласился Марино, снимая промокшую куртку и оглядываясь, куда бы её пристроить.

Мне снова стало жарко, потому что увидеть его в одной рубашке, которая смотрелась на мужском теле чисто символически – это было слишком эротичное зрелище. И эстетичное, при этом. Только, боюсь, мысли у меня поползли вовсе не эстетичные.

– Повесим в ванной комнате, – предложила я, забирая у него куртку и поскорее отправляясь в баню.

Там уже вовсю топилась печь, и вода готовилась вот-вот закипеть. Я повесила куртку на вешалку и постаралась отжать рукава и полы.

– Да пусть обтекает, – сказал Марино, сунув нос следом за мной. – Вы тут баню устроили? Неплохо… – он зашёл и принялся осматриваться, закатывая при этом рукава рубашки до локтей.

Руки у него были мускулистыми – явно не от пёрышка и чернильницы.

– Так, ничего особенного, – промычала я, стараясь смотреть в сторону, но это плохо удавалось. – Без баньки женщине никак… Чистота – залог здоровья…

– Гиппократа цитируете? – полюбопытствовал адвокат и посмотрел на меня в упор.

– Умный был человек, почему бы не процитировать? – ответила я с нервным смешком. – Вы можете ополоснуться, а я постараюсь найти для вас что-нибудь сухое, чтобы переодеться. Мужской одежды в доме нет, но моя ночная рубашка вам отлично подойдёт… – тут я замолчала, сообразив, что болтаю глупости.

– Нет, благодарю, – с насмешливой галантностью ответил Марино Марини. – Вдруг на вас нападут, а я голышом? Драться будет неудобно.

Он замолчал, продолжая смотреть на меня чёрными горящими глазами, и я не сразу нашлась, что сказать. Пауза явно затягивалась, и я прокашлялась, чтобы нарушить неловкое молчание.

– Дерётесь вы отлично, – похвалила я и добавила: – Ещё раз простите, что приняла вас за женщину, Марино. Но это никоим образом не оскорбление, как и моя рубашка… – тут я опять замолчала, чтобы не ляпнуть очередную глупость.

– Ну что вы, я и не подумал об этом, – отозвался он и по тону было ясно, что именно об этом-то он и думал.

– Между прочим, это – комплимент вашей красоте, – сказала я, осмелев. – Восхищение. Дифирамб, если хотите. Красота в женщине – это высшая красота. Я увидела в вас отблеск высшей красоты. Что тут обидного? Или вы считаете, что в красоте женщины есть что-то постыдное? Обрей голову, женщина, и ходи в дерюге – так, что ли?

– Нет, не так, – он улыбнулся уголками губ. – Но вам бы самой лучше переодеться. Вы сейчас выглядите, как… – и он очень красноречиво повёл глазами от моего лица к груди, и задержал взгляд.

– Как кто?.. – переспросила я и опустила голову, посмотрев на себя.

Прекрасно, Полиночка.

Я как-то позабыла, что корсаж у меня был гораздо ниже груди, а рубашка промокла точно так же, как и рубашка синьора Марино, облепив кружева лифчика и торчащие соски.

На что там таращился сейчас господин адвокат – на них или на кружева – было неважно. Потому что выглядело всё это очень вызывающе и… соблазнительно. Всё равно, как если бы я щеголяла тут голая.

– А ну, отвернитесь! – возмутилась я, обхватив себя руками и локтями прикрывая грудь.

– Хорошо, – он ухмыльнулся и встал вполоборота.

– Это от холода, между прочим, – сказала я почти сердито.

– Я так и подумал, – заверил он меня. – Сначала вам было жарко, теперь холодно…

– Пойду принесу вам рубашку и сама переоденусь, – сказала я сердито и убежала из бани быстрее, чем господин адвокат успел возразить.

Только на втором этаже я остановилась и оперлась о перила, чтобы продышаться.

С ума сойти. Марино Марини решил ночевать в моём доме. Под предлогом помощи несчастной вдове. И считает, что синьорина Коза оценит его благородный порыв. Он или наивный, как Колобок, или считает меня такой уж наивной.

– Ты главное, домик, не прихлопни его, пожалуйста, – зашептала я по-русски, обращаясь к волшебной усадьбе. – Он хоть и заноза, но хороший человек. Он точно будет нам полезен…

– Вы там что – молитесь? – раздался голос адвоката с первого этажа, и судя по тому, как голос перемещался, синьор Марино перемещался тоже.

Сейчас как поднимется на второй этаж…

– Молюсь святому Франциску Ассизскому! – крикнула я, отпрянув от перил. – Чтобы на нас никто не напал, и вам не пришлось бы снова проявлять свои таланты в ближнем бою!

– А, хорошая молитва, – насмешливо полетело в ответ.

Я быстренько сбегала в свою комнату, сняла промокшую одежду и натянула сухие рубашку и юбку. Корсаж я решила не надевать – шнуровать его было долго, подхватила рубашку, которую надевала на ночь, выдохнула, выпрямила спину и отправилась навстречу своему гостю полная решимости, твёрдости и хладнокровия (так мне хотелось бы думать).

В коридоре я адвоката не увидела, в бане его тоже не оказалось, зато он обнаружился в кухне, где с интересом разглядывал полки, заставленные склянками и горшочками с вареньем.

– Расценки помните? – сказала я, стараясь говорить так же насмешливо, как он. – Маленький горшок – пять флоринов, большой – десять. За отдельную плату сварю вам оригинальное варенье хоть из полыни.

– У вас даже такие таланты? – нарочито изумился он, мазнул по мне взглядом и засмеялся.

– Что такое? – уже строго спросила я.

– Синьора, – сказал он, подходя ко мне вразвалочку, заложив руки за спину, и я как наяву увидела его таким – выступающим перед судом присяжных, путающим хитрыми вопросами свидетелей или обвинителя. – Синьора, – Марино остановился рядом со мной, поглядывая на меня с высоты своего двухметрового роста, – свои милые кружевные тряпочки можете оставить при себе. Я захватил с собой перемену белья, – он похлопал по кожаной сумке, что висела у него на боку. – Так что просто проводите меня куда-нибудь, где я могу переодеться. И я прекрасно высплюсь на стуле или скамье, кровати с вас не потребую, – он сделал паузу и добавил: – И к вам в кровать не попрошусь. Я – добрый христианин.

– Какая жалость, – сказала я ему в тон, не отводя взгляда.

Он поперхнулся и закашлялся.

– Шутка, шутка, – сказала я, заботливо похлопав его по спине. – Тогда пойдёмте, провожу вас в вашу комнату.

Я повела его на второй этаж, и порадовалась, что пол блестел, как только что вымытый, и белые занавески так уютно украшали окна, и всё было так хорошо и красиво…

– Почему вы говорите, что этот дом невозможно продать за хорошую цену? – спросил Марино, поднимаясь следом за мной по лестнице. – Всё в отличном состоянии. Да и сейчас модно покупать старинные дома. А ваш, если не ошибаюсь, был построен ещё при тусках.

– О ком вы? – оглянулась я через плечо. – Об этрусках?

– Да, о тусках, – кивнул он, остановившись, и принялся разглядывать первый этаж, перегнувшись через перила. – Видите, там каменная кладка? Она сделана только для основания дома и части стены, а второй этаж – деревянный. И три комнаты на первом этаже.

– И что?

– Так строили свои храмы туски, которые жили здесь…

– Ещё до римлян, знаю, – перебила я его и тоже начала разглядывать первый этаж. – И вы думаете, что это – старинное здание?

– Я уверен в этом, – заявил адвокат с апломбом. – Деревянная надстройка, конечно, более поздняя, но камни внизу – древние, в этом нет сомнений. Уверен даже, что это здание было не жилым домом, а святилищем. Я читал об этом, когда учился в университете. Попалась интересная книга по истории. А вы, похоже, тоже её читали? Откуда знаете о тусках и римлянах?

– Все о них знают.

– Не все, – он покачал головой, поворачиваясь ко мне.

– Пойдёмте уже в комнату, – перебила я его. – А то подхватите насморк, и венчание придётся отложить. Невеста будет огорчена.

Признаться, я нервничала, потому что мне предстояло уложить светило юриспруденции на простую деревянную кровать с тощим матрацем, да и простыни были не шёлковые, как его милость, вероятно, привык. И подушка – тоже не из лебяжьего пуха. Так, простая подушка. Моя. А мне придётся сегодня спать без подушки, ведь гость – он превыше всего…

Но если честно, больше всего меня расстроило, что в ответ на подковырку насчёт свадьбы Марино Марини ничего не ответил.

В который раз я напомнила себе, что между мной и пятнадцатым веком нет ничего общего, но всё равно было обидно. И я совершенно глупо и совсем некстати начала извиняться:

– У нас пока всё по-простому… Мы только переехали, вещей мало и не самого лучшего качества…

– Но свадебный сундук прикупили первым, как я вижу? – адвокат не преминул указать на единственную роскошную вещь в этом доме.

– Всего лишь сундук! – всплеснула я руками, словно он застал меня за кражей из холодильника.

– Ах, всего лишь? – протянул он.

– К тому же – пустой. Сами посмотрите, – я откинула крышку сундука.

– Самое ценное положили? – осведомился Марино, тут же сунув в сундук нос.

Вообще-то, внутри только и лежали, что нитки, иголка и ножницы.

Я положила их туда, чтобы не потерять. Иголка, как выяснилось, была одна-единственная на всё семейство, не хватало ещё смахнуть её со стола, потом придётся клянчить швейные принадлежности у синьора Луиджи.

– Вы не волнуйтесь, синьора, – утешил меня адвокат, так и пронзая взглядом, – я и не рассчитываю на роскошный приём. Понимаю, что вы гостей не ждали… А мужчин в доме нет?

– А вы с какой целью интересуетесь? – выпалила я, чувствуя, как загораются уши.

Вот сейчас он как набросится на меня с поцелуями…

– У вашего покойного мужа ведь есть брат, – напомнил мне Марино. – Но похоже, что он здесь не живёт?

– Он живёт во флигеле, – сказала я, уже ощущая слабость в коленках.

И как мне вести себя, если этот почти женатый давно почивший итальянец начнёт приставать? С одной стороны – совсем нехорошо, с другой стороны – как-то очень заманчиво…

– Но его жена, синьора Ветрувия, если я правильно помню, живёт здесь? – уточнил он. – Почему муж и жена не живут вместе?

– Э-э… видите ли, – я покрутила пальцами, – это семейное… Произошло небольшое недопонимание… Надеюсь, они помирятся… когда-нибудь… со временем…

– Это нехорошо, что две женщины живут без мужчины, – заявил адвокат безапелляционно. – Мне можно переговорить с синьорой Ветрувией и синьором Фиоре – который жив, разумеется? Возможно, удастся устранить семейные разногласия и семья воссоединится.

С ума сойти. Он ещё и семейным психологом на полставки подрабатывает. Но вряд ли Ветрувия будет в восторге от его стараний.

– Переоденьтесь сначала, – охладила я его психологический пыл. – Вот это ваша комната, – и я распахнула дверь.

– Очень достойно, – сказал он, переступая порог и осматриваясь. – Вы так скромничали, жалуясь на простоту и бедность, а обстановка у вас побогаче чем в герцогском доме.

Что касается меня, в этот момент я потеряла дар речи. Потому что там, где полагалось стоять одинокой кровати с соломенным матрасом, теперь стояла почти королевская постель – с белоснежными простынями, наволочками с золотистой тесьмой по шву. А в довершение всего – на окне колыхались белые занавески. Но не такие убогие, как смастерила я, а с оборочками, с кружевными рюшечками…

– Э-э… – заблеяла я, чувствуя себя невероятно глупо.

Марино Марини обошёл комнату и встал возле постели, обернулся ко мне и некоторое время смотрел, не отводя взгляда.

Боюсь, в тот момент я слегка упала в обморок, потому что только и могла, что стоять, оттягивая ворот рубашки, хотя он меня совсем не душил, и насвистывать «Сердце красавицы». Фальшивила я знатно, но сейчас это не имело никакого значения. Стоило только представить, как во всём этом постельном великолепии будет смотреться спящий синьор Марини – так и ангелы бы заплакали на небесах от умиления.

– Вы свистите? – спросил он меня очень вежливо.

– Это от сглаза, – нашлась я с ответом.

– Церковь не приветствует суеверия, – сказал Марино так же сурово, как наш учитель физики, когда вставал вопрос о дополнительных часах по литературе, а не по точным наукам.

– Тоже не приветствую, – призналась я и снова заболтала всякую ерунду. – Нечаянно вырвалось. Так делала моя бабушка, а она была женщина простая, из работяг, не знала всех тонкостей…

– Бабушка, которая была цыганкой? Которая постоянно странствовала?

– А вы с какой целью расспрашиваете о моих предках? Составляете генеалогическое древо моего семейства, будто прицениваетесь. Может, жениться на мне собираетесь? – тут я разрешила себе немного пококетничать, чтобы переменить тему разговора.

Потому что нападать с поцелуями адвокат не спешил, и почему-то стоял столбом, хотя вполне можно было переменить позу.

– Нет, собираюсь переодеться, – ответил он ещё вежливее. – Но так как вы не уходите, то думаю – раздеваться при вас или же выслушать ещё пару рассказов про ваших покойных родственников.

– О, простите!

Уши у меня опять запылали, и я поспешила удрать, прежде чем адвокат заметил, что я стала красная, как помидор. Хотя… он про помидоры ещё не знает. И не узнает, скорее всего.

Когда я спустилась на первый этаж, вся в смятении чувств, в дверь как раз входила Ветрувия.

– Уф! Ну и дождь! – заявила она со смехом, стаскивая с головы корзину.

Судя по тому, что моя подруга промокла до нитки, корзина ей совсем не помогла.

– Успела ягоды собрать? – Ветрувия стащила с головы мокрый тюрбан и выжала его перед порогом. – А я только до поворота добежала, тут меня и прихватило! Ничего себе, как лупануло! – она стала распахивать окна, потряхивая распущенными мокрыми волосами. – Пусть проветрится. Раз сегодня в саду нам делать нечего, давай черешню обработаем. Кто знает, насколько дождь затянется. Тучи-то всё ползут и ползут!

Она болтала, и я никак не могла вставить хоть словечко.

– Сейчас переоденусь, и начнём! – весело заявила Ветрувия, расстёгивая корсаж.

Но рука её замерла, вцепившись в шнуровку, глаза расширились, рот приоткрылся, и губы дрогнули – словно она хотела что-то сказать, но никак не могла.

– Добрый день, синьора, – донеслось со второго этажа.

По лестнице к нам спускался Марино Марини – в сухой рубашке и сухих штанах, но зато босиком.

– А он что тут делает? – прошипела Ветрувия, лихорадочно пытаясь запахнуть корсаж на груди и одновременно прикрыть голову мокрой тряпкой, которая раньше была тюрбаном.

– Э-э… пыталась тебе сказать… – заблеяла я.

– А он тут будет жить, – ответил вместо меня адвокат. – Когда у нас ожидается обед? Или ужин? Я привёз отличное вино.

Кажется, Ветрувия тоже немного упала в обморок, потому что она точно так же, как и я десять минут назад, забыла, что умеет говорить. И только и могла, что таращиться на Марино Марини, который даже босой был прекрасен, как бог.

– Ни обедом, ни ужином мы ещё не занимались, – ответила я за подругу, ловя себя на том, что тоже таращусь на адвоката во все глаза. – Но если вы хотите есть, сейчас что-нибудь сообразим.

– Нет, не беспокойтесь. Не хочу мешать вашим правилам, я без труда подожду, – Марино Марини был сама любезность. – Вино никуда не денется. Ужин, я надеюсь, тоже. А вы – та самая родственница? – обратился он к моей подруге, спускаясь по последним ступеням.

– Да, это она, синьора Ветрувия Фиоре, – снова ответила я за подругу, потому что она ещё не обрела дара речи. – Мы с ней, как сёстры.

– А вы даже похожи, как сёстры, – очень галантно заметил адвокат. – Синьора Ветрувия такая же красивая.

– Ну уж… скажете тоже… – пробормотала Ветрувия, в одно мгновение побледнев так сильно, что было заметно даже через загар.

Я задумалась – не надо ли начинать ревновать. С синьорой Козой на пару.

– Но вижу, судьба вас потрепала? – продолжал Марино, внимательно присматриваясь к моей подруге. – В лице кого, позвольте спросить? Это не ваш супруг поставил вам синяк?

Только тут я поняла, что рассматривал он не Ветрувию, а кровоподтёк у неё под глазом. Синяк уже был, скорее, зеленяк, но всё ещё хорошо просматривался. Ветрувия машинально прикрыла его ладонью.

– Из-за этого у вас разногласия с мужем? – участливо расспрашивал адвокат. – Позвольте, поговорю с ним? Это нехорошо, когда семья страдает. Муж должен любить жену, как своё тело, поэтому бить вас – непозволительно.

– Э-э… – точно так же, как я недавно, замычала Ветрувия, и отрицательно замотала головой, что можно было понять, как угодно.

Или, вообще, не понять.

– Может, вы чувствуете свою вину? – наседал на неё Марино Марини. – Возможно, вам не хватает смелости поговорить с ним? Доверьтесь мне, я всё улажу. Самое главное в жизни – это семейный союз. Воссоединение семьи – вот к чему вы должны стремиться. Семья – это настоящее счастье, и дети являются венцом этого счастья.

Мне вдруг показалось, что его слова опутывают нас с Ветрувией, словно виноградные плети заколдованного сада. И когда адвокат смотрел вот так – сочувственно, проникновенно, трогательно приподняв будто нарисованные лучшим бровистом брови – хотелось уткнуться ему в рубашку (адвокату, разумеется, а не бровисту) и, шмыгая носом, признаться во всех грехах.

– Это не муж её ударил, – вмешалась я, разрывая колдовское очарование адвокатской речи, и Ветрувия встрепенулась, хватая воздух ртом. – Это наша свекровь, – продолжала я, довольно сердито. – А муж стоял и смотрел, как его жену избивают. Так что не надо тут про счастливое воссоединение. Ветрувия сама решит, жить ей мужем или бросить такое «сокровище». Читайте проповеди своей супруге, синьор, – я помолчала и добавила: – Когда она у вас появится, – не сдержалась и ещё добавила: – Если появится.

– Пойду, переоденусь, – пробормотала Ветрувия и помчалась наверх, стуча каблуками по ступенькам.

Марино Марини даже не оглянулся ей вслед, впившись в меня взглядом.

– Если? – переспросил он, склонив голову к плечу. – Почему – если? Что за странные слова, синьора?

– Странные? – я, в свою очередь, тоже склонила голову к плечу. – Будь я вашей невестой, синьор, мне бы очень не понравилось, что вы такой заботливый по отношению к бедным вдовам.

– Не решайте за мою невесту. Она, может, не такая умная, как вы, но девушка добрая, милая и сострадательная… даже к бедным вдовам, – ответил он с усмешечкой, от которой сразу захотелось его пожалеть, наивного котика.

Почему мужчины, даже самые умные, порой бывают удивительно глупы, если дело касается смазливой девичьей мордашки?

Мне оставалось только дёрнуть плечом. Пусть женится на этой «доброй и милой». А если разочаруется после свадьбы, то это совсем не моё дело.

– Вы как-то сразу напряглись, – опять зажурчал речью Марино. – Могу я предложить вам чаю? Я взял с собой мешочек. Мой чай – ваше варенье.

Дома, в своём мире, я не слишком любила чай. Вернее, относилась к нему, как к чему-то незначительному. И действительно – зачем ценить то, чего в каждом магазине вагон и тележка? Хочешь – зелёный, хочешь – чёрный байховый, а можно заказать коллекционный, ароматизиованный… Но после употребления цикория предложение о чашечке настоящего чая воспринималось, как исполнение заветной мечты.

– Вы умеете находить подход к женщинам, – признала я. – Несите свой чай, и какое варенье желаете?

– А лимонное есть? – спросил он, мигом превратившись из дотошного адвоката в мальчишку, которому до смерти хочется сладкого. – Ваш совет добавить в чай ломтик лимона в сахаре – это просто чудо!

– Есть лимонное, – милостиво признала я. – Пошла кипятить воду. Кухня вон там, – указала я ему.

Чай Марино Марини принёс быстрее, чем я смогла разжечь печку.

Глядя, как я мучаюсь, пытаясь выбить искру, он заметил:

– Похоже, вы не часто этим занимаетесь?

– Совсем не занимаюсь, – проворчала я, бестолково стуча то камнем об железяку, то железякой об камень. – В кухне хозяйничает Ветрувия… Так что, как понимаете, я без неё – словно без рук.

– Но варенье – ваша идея?

– Да, моя, – я продолжала лупить кресалом. – Бедняжка Ветрувия грамоту не разумеет. Вот наладится наше дело – научу её и читать, и писать, и счёт вести.

– Дайте сюда, – Марино надоело смотреть на мои мучения, он положил мешочек с чаем на стол, отобрал у меня кремень и кресало и с одного удара подпалил трут, сунув его под щепки, уложенные горочкой.

– Благодарю, – сказала я от всего сердца. – Как у вас ловко получается! И огонь вы зажигать умеете, и грамоте обучены. В вас есть хоть какие-то недостатки?

– Нет, – ответил он.

– Есть, – сказала я.

– Это какие же? – он насмешливо приподнял брови.

– Слишком вы скромный, – сказала я и принялась наливать воду в котелок.

– Кстати, вы говорили про кулинарную книгу, – напомнил Марино. – Можно посмотреть? Прежде чем вы покажете её синьору Занхе?

Пока вода закипала, я принесла фолиант и продемонстрировала его адвокату. Он, чуть нахмурившись, внимательно осмотрел переплёт, а потом так же внимательно принялся знакомиться с содержанием.

Я заварила чай, достала чашки и положила несколько ложек лимонного варенья в металлическую вазочку.

– Чай готов, – позвала я адвоката, который всё ещё изучал книгу.

– Занимательная вещь, – сказал он, медленно закрывая кулинарный фолиант. – Несомненно, старинный. И похоже, тот, кто её написал, был убеждён, что идёт по пути создания эликсира бессмертия. Он прямо пишет, что Гизела составила рецепты «по сохранению жизни», которые, вроде бы, применяли ещё туски.

– Но вы же понимаете, что это просто рецепты варенья! – воскликнула я. – Какое сохранение жизни? А ваши туски вымерли, как мамонты. Значит, рецепты точно не действуют.

– Да, согласен с вами, – Марино взял приготовленную для него чашку с чаем, бросил туда ломтик лимона и покрутил вазочку с вареньем вокруг своей оси. – Красивая у вас посуда, – заметил он.

– Мой муж любил всё красивое, – ответила я с притворным сожалением.

– Видимо, поэтому и купил этот дом, – адвокат обвёл взглядом кухню. – И женился на вас.

Я фыркнула прямо в чай, обрызгав стоявшего напротив меня мужчину. На белой рубашке тут же расплылись коричневые капли.

– Ой, простите пожалуйста, – залепетала я, давясь при этом от дурацкого смеха. – Снимайте рубашку, я застираю, чтобы пятна от чая не остались.

– Кажется, вы просто мечтаете увидеть меня без рубашки, – процедил Марино Марини, вытер лицо ладонью, одним глотком допил чай, поставил чашку на стол, и посмотрел в окно. – Вроде бы, небо прояснилось. Я приведу свою лошадь сюда, под навес. И заодно поговорю с вашей свекровью. Объясню ей, что кулаки – не метод убеждения.

– Вы по-настоящему добрый христианин, – только и успела сказать я, когда он вышел из кухни.

Было слышно, что адвокат поднялся на второй этаж, потом спустился, потом хлопнула дверь, а потом оглушительно грянул гром, и дождь полил с новой силой.

– Ах ты, маленький этрусский сводник, – поругала я дом, наливая в чашки ещё чая и доставая горшочек с яблочным вареньем, потому что дверь снова хлопнула.

– Какая-то дурацкая погода! – объявил адвокат с порога.

– Бывает, – улыбнулась я, ласково похлопала дом по каменной кладке и позвала: – Ещё чаю, синьор Марини?