Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1

Глава 26

Глупенькое сердце сразу тенькнуло – так и затрепетало с радостью и надеждой, но я по выражению лица адвоката поняла, что приехал он не с предложением руки и сердца. Он стоял очень прямо и так же прямо смотрел на меня, но во взгляде было не безумие вызова, не пламя сожжённых мостов, а… какая-то холодная, звёздная пустота.

Он молчал, ничего не говорил, просто глядел на меня. Поэтому и я молчала тоже. Потому что заговаривать в подобной ситуации было не о чем. Что я могла спросить? Как ваша невеста, синьор Марино? Не стало ли ей плохо? Может, предложить лавровишнёвых капель? Это глупо. А он приехал ведь для чего-то. Вот пусть и объясняет, для чего. Хотя, собственно, и так всё ясно…

Марино Марини, наконец, ожил и произнёс очень официальным, холодноватым тоном:

– Я приношу вам извинения за Козиму.

Нет, не таким тоном приносят извинения. Но он же не за себя их приносит. Он-то, собственно, ни в чём не виноват.

– Не извиняйтесь, – сказала я ему.

Хотелось сказать точно так же, как он, официально и с холодком, но получилось как-то безразлично и с усталостью.

– Вы ссудили мне пять тысяч, – продолжала я и невольно передёрнула плечами, потому что словно сквозняком повеяло, – всегда были на моей стороне, помогали, за это я от души и вас прощаю, и вашу невесту.

– Она вела себя неподобающе девице её положения, – сказал Марино и опустил глаза. – Я думал, что всё объяснил ей, что она всё поняла… Но оказалось… – он замолчал и покаянно развёл руками.

– Но оказалось, что вы ни черта не разбираетесь в женщинах, – сказала я.

Он вскинул на меня глаза и снова опустил, помрачнев.

– Сейчас, когда вопрос с Занхой улажен, – произнёс он всё тем же официальным тоном, – мне нет необходимости жить у вас на вилле. Я приехал за вещами.

– Да, конечно, – сказала я, чувствуя, как сквозняк пробирает уже не только снаружи, но и изнутри.

Хотя… Я же знала, что так будет.

Пятнадцатый век, Полиночка. Сильны сословные предрассудки, женщин и так за людей не считают, делают исключения лишь для благородных, богатых, невинных и прекрасных, а ты ни в одну категорию не вписываешься. Особенно в невинные.

– Мне искренне жаль, что так получилось, – сказал вдруг Марино совсем другим тоном – настоящим, человеческим. – Простите, Аполлинария.

По-моему, он впервые назвал меня по имени, а не «синьора». И от этого мне стало немного смешно и очень грустно.

– Я всё понимаю, Марино, – сказала я в ответ. – И даже понимаю, что вы поступаете правильно. Мне тоже жаль, что всё так получилось. Думаю, если бы мы встретились при других обстоятельствах, всё было бы иначе.

– При каких? – быстро спросил он, и теперь в его голосе я услышала подозрительность.

– Идите уже, – сказала я, понимая только одно – что ничего так не хочу, как чтобы он остался.

Он сделал шаг к порогу, остановился, сделал ещё шаг к порогу, опять остановился и сказал:

– Вы что-то скрываете?

– Каждый из нас что-то скрывает, – произнесла я, пытаясь усмехнуться. – Могу только сказать, что мои секреты – они вовсе не ужасны, как вы, возможно, вообразили. Да, вы знаете меня, как вдову кондитера, но я не всегда была ею. Поэтому повторю: жаль, что мы не встретились при других обстоятельствах.

– Возможно, – пробормотал он.

– Всего доброго, – попрощалась я.

– Да, всего доброго, – откликнулся он эхом, сделал шаг к порогу и снова остановился, и каждый шаг отзывался в моей душе, то надеждой, то разочарованием, то надеждой, то болью. – И всё же я бы посоветовал вам наведываться в церковь, – сказал он, наконец.

– Хорошо, если будет время, – сказала я, поджимая губы, потому что ждала от него вовсе не советов насчёт моей души.

– Когда речь идёт о душе, всё остальное неважно, – сказал он, будто услышав мои мысли.

– Да, да, да, – закивала я.

Он пробормотал ещё что-то на прощание и вышел.

Было слышно, как он поднимается на второй этаж, потом через некоторое время спускается. Застыв у окна, я ждала, что Марино снова зайдёт в кухню, но хлопнула входная дверь, потом раздалось нетерпеливое ржание коня, потом – стук копыт.

Только тогда я села на табуретку, уткнулась лицом в ладони и позволила себе расплакаться.

За окном зашуршал дождь. Тихий, не ливень, а так – мелкий, моросящий дождик. Дом тоже грустил со мной. И сад. Но даже он не сделал ничего, чтобы вернуть Марино на виллу. И я понимала, что всё правильно, всё так и должно быть, всё к лучшему. Только на сердце было тяжело, и его словно сжимала холодная, жестокая рука.

– Ладно, – сказала я, решительно утерев слёзы фартуком. – Поревели – и хватит. Варенье само себя не сварит. И чужих морковок нам не надо. Хоть какие они великолепные.

Да, и в моём прежнем мире у меня бывали любовные разочарования. Но никогда они не были такими болезненными.

Раньше я разочаровывалась в человеке – и всё на этом. Видишь, что мужчина совсем не такой, каким ты его себе представляла, тебе неприятно, даже обидно порой, но… что поделать? Такова жизнь. Все мы взрослые люди со своими требованиями, принципами или отсутствием принципов.

Однажды мой кавалер после ссоры попросил вернуть все его подарки. Разочаровал. Вернула, посмеялась, забыла. Было обидно, но я прекрасно понимала, что лучше понять, что человек представляет из себя сразу, а не прожив с ним десять лет и нарожав троих совместных детей.

Легко было пережить разочарование, узнав, что человек грубиян, что он неверен или попросту глуп.

Но как же больно переживать любовную неудачу, если есть рыцарь без страха и упрёка, и этот рыцарь выбрал не тебя.

Конечно, я понимала, что Марино не мог поступить иначе. Они с Козимой были обручены, день свадьбы назначен, всем горожанам об этом известно, в семье невесты Марино уже почти родственник… Как можно после этого сказать влюблённой девушке: «Извини, наша встреча была только ошибкой»? Нет, можно – в моём мире. Когда слово ничего не значит, когда действует девиз «бери от жизни всё», когда считается, что верность – это что-то за гранью фантастики, а продолжать жить с человеком «без любви» – это что-то за гранью глупости.

В моём мире легко сходились, легко расставались, но дело-то в том, что тут был не тот лёгкий мир, из которого меня принесло. Разумеется, были и в Сан-Годенцо изменники, но пока всех в рамках приличия держала железная рука церкви. Даже Ветрувия боится уйти от своего Пинуччо, хотя видно, что терпеть его не может.

И, вообще, не в церкви дело.

Разве я стала бы уважать Марино, бросься он сейчас из объятий Козы в объятия Кондитерши?

Он поступил правильно. Безупречно. Благородно.

И – Боже Всемилостивый! – как же я завидовала Козиме. Завидовала до злых слёз, до сердечной боли, до душевной тоски.

Спасало только варенье.

Я с головой окунулась в свой сладкий бизнес, и это (как когда-то – работа в школе) очень помогало.

Набегавшись за день с корзинкой по саду, настоявшись возле жаровни, помешивая, пробуя на вкус, отмеряя сахар и ягоды, изобретая новые специалитеты, придумывая удачную упаковку – после всего этого я валилась в постель и засыпала через пару секунд. Некогда было жалеть себя и растравлять сердце несбыточными мечтами о прекрасном и благородном адвокате. Я почти не вспоминала, что когда-то жила в провинциальном российском городе, что когда-то ходила в школу в юбке-карандаше и в строгой блузке, и надежды на возвращение таяли ещё быстрее, чем мечты о Марино Марини.

Сейчас у меня были другие заботы.

С утра я наскоро умывалась и завтракала, подвязывала потуже волосы, подтыкала подол юбки за пояс и приступала к работе по плану, который составляла с вечера.

Сначала собирали фрукты и ягоды, пока с них сошла роса, но они ещё не раскисли от жары. Потом доваривали вчерашние заготовки и разливали по горшкам. Потом перебирали новую партию вымытых и высушенных на солнце фруктов, резали, взвешивали, добавляли сахар, подваривали и ставили на холод – до завтрашнего дня. Обед, час отдыха, чтобы переждать самую жару, потом приготовить горшки на завтра – вымыть с песочком, тщательно ополоснуть, поставить донышками вверх, чтобы стекла вода. Перед тем, как залить в горшки варенье их надо будет лишь прокипятить в большом чане и дать стечь воде.

Затем нужно было нарезать, вымыть, окатить кипятком, высушить и замочить в роме бумажные кружочки, которые мы клали поверх варенья, чтобы предотвратить порчу и добавить аромата. Потом – нарезать и прокипятить ткань, что мы использовали вместо крышек.

И лишь вечером, когда жара спадала, и Ветрувия готовила ужин, у меня оставалось свободное время, чтобы заполнить бухгалтерскую книгу, подсчитав доходы и расходы, набросать план на завтра и расслабиться в бане.

Я загорела, как мулатка, хотя всегда считала, что ко мне загар не прилипает.

Ежедневный труд на свежем воздухе дал больше, чем десять минут зарядки по утрам – я чувствовала, что похудела, подтянулась, и мышцы уже не болели, когда вскакивала ни свет, ни заря.

Правда, мои кроссовки стаптывались гораздо быстрее, чем в моём мире, и я с опаской посматривала на них, уныло ожидая, что со дня на день они «запросят каши». От лифчика отлетел крючок, завалился куда-то, и я не смогла его найти. Заменить крючок было нечем, я наглухо сшила лямки, но теперь лифчик стало неудобно надевать. И в один прекрасный день я вышла на работу совсем как Ветрувия – лишь затянувшись в корсаж поверх рубашки, чтобы грудь не слишком прыгала при ходьбе.

Сначала было непривычно, но через пару дней я уже перестала замечать неудобства. Правда, не побегаешь, но бегать мне было особо некуда. Разве что по саду – с корзинкой у бедра.

Заказы всё прибывали, параллельно я варила варенье для маэстро Зино и готовила партию горшков для Занхи – на отправку в Рим и Милан.

Ещё у меня оставалось время перепробовать всевозможные сочетания для редких сортов варенья. Я делала варенье из сельдерея, варила огурцы в меду, приготовила луковый конфитюр, который был встречен маэстро Зино с восторгом и отныне стал подаваться в качестве секретного соуса к жирному мясу. Ещё я заглядывалась на тыквы, которые желтели и разбухали день ото дня, и кроме того было много сочной жёлтой морковки – сладкой даже без сахара.

Морковкины выселки… Перезрелая морковка…

Обидные слова Козимы нет-нет да всплывали в памяти.

И сразу вспоминался совет из толпы – присматривать за морковкой некоего синьора… Вот болтуны…

Но морковь – это же великолепное сырьё для сладкого варенья… И стоит пару сольдо за килограмм…

Морковка – великолепна… По-итальянски – «карота». Карота – белиссима…

А Марино у нас – дорогой, то есть Кариссимо…

Белиссимо – Кариссимо…

Так родилась идея новой песенки для малыша Фолько, и уже через неделю по Сан-Годенцо разливался его звонкий голосок, предлагая попробовать великолепное варенье из моркови, которое прибавляет силы и красоты, а кто не верит – посмотрите на дорогого Марино и убедитесь!

Честно сказать, эта песенка была моей маленькой местью и вызовом. Позлить Козиму, которая, наверняка, услышит. И… и вдруг Марино снова придёт, чтобы потребовать дополнительную плату за использование его имени в рекламе?

Как ни старалась я не думать о нём, но всё равно хотела увидеть, поговорить. Хотя бы о погоде… о судебных делах… о договоре с Занхой…

Когда настала пора отправлять моё варенье Занхе, на виллу «Мармэллата» приехали целых пять повозок – мне не понадобилось даже арендовать лошадь у синьора Луиджи. Поверенный синьора Занхи любезно вернул мне книгу с рецептами и сообщил, что его хозяин не нашёл особой ценности в этом фолианте, поэтому будет ждать выплаты долга и покупает варенье за оговоренную сниженную цену.

Горшки с вареньем были расставлены по повозкам, пересыпаны сеном, и я тайком перекрестила их, когда повозки отправились в путь.

Денег от этой сделки я получила маловато. В убытке не осталась, но продавать варенье за бесценок больше не собиралась. Я была уверена, что прочухав выгоду, Занха тут же закупит вторую партию. Ещё я не сомневалась, что Занха здорово нагреет меня, прикарманив большую часть барышей, но тут мне приходилось полагаться лишь на его слово. Ехать в Рим или Милан, чтобы следить за продажами – нереально. Я должна находиться здесь, на вилле «Мармэллата». Следить, как варится варенье, отмерять сахар, надеяться, что однажды чудесная сила возьмёт и перебросит меня обратно домой. Ну и здесь была моя магическая усадьба. Только здесь я могла чувствовать себя в полной безопасности.

Этот дом, этот сад, само это место – оно чувствовало меня. Или я чувствовала его. Но когда я грустила – грустил и сад, а когда я пела или декламировала стихи, чтоб хоть немного развлечься, усадьба блаженно затихала, словно ловила каждое моё слово.

Когда-то давно, ещё в прошлой моей современной жизни, мне попалась статья о том, что этруски – это русские, которые в незапамятные времена добрались до Италии и обосновались здесь, пока не пришли римляне и не развязали войну.

Тогда статья показалась мне бредовым бредом, но сейчас я уже ни в чём не была уверена.

Этот дом словно встретил во мне родственную душу, жадно напитываясь русскими словами, русскими песнями… Будто много веков он скучал, ждал, и вдруг встретил родного человека…

И чем дальше, тем больше начинали тенькать в моей душе колокольчики, названивая, что бросать одинокую родственную душу нехорошо… как-то непорядочно… Да, я не принадлежу этому миру, но и этот дом, эта усадьба тоже не принадлежит миру итальянских банкиров, торговцев, адвокатов…

Всё было сложно, и я не могла разобраться в самой себе – чего хочу, на что надеюсь.

Чрез полторы недели я выбрала денёк, чтобы съездить в Сан-Годенцо. Официально – для того, чтобы проверить, как идут дела у маэстро Зино и лукового конфитюра, а на самом деле мне страшно хотелось увидеть Марино Марини. Наверняка, я смогу повстречать его, когда он пойдёт обедать. Может, даже заглянет в остерию «Чучолино».

Но я надеялась напрасно – адвокат не пришёл в обеденный перерыв, и как я ни поглядывала в сторону адвокатской конторы, Марино Марини среди выходивших из здания клерков не заметила.

Помаявшись, я всё-таки спросила у маэстро Зино, ходит ли адвокат завтракать в остерию. И узнала, что Марино Марини уже неделю не появлялся.

Гордость я задавила быстро – сказала себе, что надо узнать, не заболел ли мой адвокат. А вдруг у него проблемы с местной мафией?

Я направилась прямиком в адвокатскую контору, но когда толкнулась в кабинет, оказалось, что дверь заперта.

И что теперь? Где живёт Марино, я не знала.

Спросить у его невесты? Не самая лучшая идея…

Пока я стояла в коридоре, раздумывая, у кого бы разузнать, куда пропал адвокат, по лестнице вальяжно и с ленцой, начал пониматься Пеппино. Я обрадовалась секретарю, как родному, и плевать, что он презрительно сморщил нос, едва меня увидел.

– Где синьор Марини? – спросила я, волнуясь.

– Не ваше дело, синьора, – ответил юнец, задирая нос в потолок.

– Как раз моё, – одёрнула я его. – Он мой адвокат, и мне срочно надо составить парочку контрактов на поставку варенья.

Молокосос тут же съехал с высокомерного тона и признался, что вот уже неделю, как его начальник отбыл по делам в Милан, и когда вернётся – не известно.

– Какие у него могут быть дела в Милане? – удивилась я.

– У него свадьба скоро! – возмутился Пеппино. – Поехал покупать подарки для невесты. И вообще, какая вам разница, синьора, какие у него дела? Лучше бы держались подальше от синьора Марини. И так болтают…

– А ты повторяешь, как попугай Папы Римского! – огрызнулась я и пошла вон.

Настроение резко испортилось, и я подумала, что зря придумывала предлоги, чтобы заглянуть сюда. Можно было догадаться, что никто тут меня не ждёт.

– Кстати, если нужно, я составлю ваши контракты! – ухмыляясь крикнул Пеппино мне вслед. – Я умею, честное слово!

Я с трудом сдержалась, чтобы не послать его с его умениями куда подальше, по-русски.

Через площадь я шла, окончательно загрустив.

Всё так, как должно быть. Подарки, гости, приглашения ещё, наверное, напишут… Приходите на бракосочетание Марино и Козимы… Хотя, тут, наверное, приглашения не пишут. Тут, наверное, в церкви оглашают.

Да какая разница?.. Хоть огласят, хоть напишут. Тебя, Полиночка, точно не позовут.

Да я и не пойду.

Совсем рядом раздалась песня про великолепную морковь. Даже с новым куплетцем. Про то, что морковка лучше всего приживается не в городе, а в сельской местности, на морковкиных выселках. Там и земля жирнее, и солнце ярче светит, и дождик ласковее поливает, и жизнь там сладкая, как варенье.

Услышав про варенье, я отвлеклась от своих переживаний и резко оглянулась.

Певец – парень в черной хламиде с белым воротничком, вроде секретаря Пеппино – смотрел прямо на меня, как и стоявшие вокруг него такие же дружки, державшие под мышками книги и свитки. Заметив мой взгляд, парни расхохотались и затянули песню уже хором, двое или трое принялись посылать мне воздушные поцелуи.

Очень хотелось подкрутить им пальцем у виска, но вряд ли здесь был в ходу такой жест, поэтому я просто пошла дальше.

Хотела посмеяться над синьориной Козой, а получается, что посмеялась сама над собой.

Провал по всем статьям.

Я вернулась в остерию «Чучолино», и маэстро Зино бросил клиентов, увидев меня.

– Хочу пообедать, – сказала я с таким тяжёлым вздохом, что повар посмотрел на меня с беспокойством, – а потом схожу к горшечнику. У меня катастрофическая нехватка горшков…

– Тут с вами поговорить хотят, – сказал маэстро и очень деликатно указал взглядом на кого-то, стоявшего позади меня. – А обед я подам вам в отдельный кабинет, если угодно.

– Поговорить?.. – обернувшись, я увидела мужчину и женщину средних лет, которые сидели за дальним столиком, в стороне от посетителей, и пристально смотрели на меня.

Одеты неярко, но очень богато.

Женщина в бархатном платье, несмотря на жару, голову прикрывает шёлковое покрывало, закрученное замысловато и изящно, а поверх покрывала надета чёрная, вышитая серебром шапочка. Правда, лицо кислое, совсем не под стать изящному наряду. Зато мужчина тоже под стать – в красных чулках с золотыми стрелками, в новомодных (по местным меркам) туфлях с узкими и длинными носами, и тоже какой-то кисловатый. Похоже, им как раз нужна большая порция отборнейшего варенья.

– Зачем в отдельный кабинет? Прекрасно поем в зале, – ответила я хозяину остерии. – Вот те господа хотят со мной встретиться?

– Да, они, – ответил маэстро Зино и добавил, понизив голос: – Это синьор и синьора Барбьерри.

– Кто? Барбьерри? – быстро переспросила я у хозяина, а господин и дама уже поднялись из-за стола и направились к нам. – Они не родственники… – я на секунду замялась, – синьорины Козимы Барбьерри?

– Её родители, – углом рта ответил маэстро Зино. – Поэтому лучше я накрою вам стол в отдельном кабинете.

Он умчался в кухню, а я серьёзно подумала – не умчаться ли куда-нибудь тоже. Потому что вряд ли родители синьорины Козы хотели поговорить со мной о варенье.

Но чета Барбьерри уже подошла, и теперь оба – и папа, и мама –смотрели на меня совершенно одинаковыми взглядами. Хотелось поёжиться от этих взглядов. Холодных, надменных. Теперь понятно, в кого выросла такая доченька. Козима ещё смягчает свою семейную спесь ласковыми улыбками и звонким смехом. Но со временем, наверняка, превратится в подобную тётю – с тяжёлым подбородком и жёстким, высокомерным лицом, которое не может сделать мягче даже шёлковая вуалька.

Я молчала, потому что не знала, что сказать. Сперва следовало выяснить, зачем они явились, а уже потом…

Очень некстати кто-то на улице затянул песенку про дорогого Марино и прекрасную морковку, а потом перешёл на куплет про сладкую жизнь за городом и лакомое варенье.

– Вы – синьора Аполлинария Фиоре? – осведомился папаша Барбьерри, задирая породистый длинный нос, а синьора скривилась, поджимая губы.

– Да, синьор, – кивнула я. – Хотели поговорить со мной? О чём?

Взгляд синьоры Барбьерри стал пристальнее и теперь вполне мог замораживать воду в лёд на расстоянии.

– Меня зовут Агапито Барбьерри, – назвался отец Козимы, важно выпятив грудь. – Меня тут все знают. Наша семья весьма влиятельна в в этих местах.

Он замолчал, и, видимо, мне следовало что-то сказать.

– Очень рада за вас, – снова кивнула я. – Чем обязана?

– Пройдёмте в кабинет, – предложил синьор Агапито, указывая на маэстро Зино, который чуть не приплясывал в сторонке, приглашая нас в приватную комнату, где предпочитали наслаждаться едой и вареньем знатные синьоры, которые брезговали гулять там же, где простолюдины.

Лично я предпочла бы поговорить с родителями Козы при свидетелях, в общем зале, но чета Барбьерри уже прошла в кабинет, и маэстро делал мне выразительные знаки, чтобы я поторопилась.

Да ладно. Не съедят же они меня, в конце концов.

Я зашла в комнату, где стоял красивый дубовый столик, и вместо лавок – мягкие креслица. Отсюда через окно во всей красе был виден канал, и ветерок играл лёгкими занавесками с оборками и вышивкой – совсем как на моей вилле.

Дверь за мной быстренько закрылась, и папаша Барбьерри заговорил чётко и напористо.

– Перейдём сразу к делу, – сказал он, хмуря брови. – Вы ведь деловая женщина, как говорят?

Неужели, речь, всё-таки, пойдёт о варенье? Я тайком выдохнула. Наверное, синьор Фу – повар из остерии «Манджони», наплакался об упущенной выгоде. Будут переманивать…

– Сколько вам надо, чтобы вы завтра уехали отсюда подальше? – спросил синьор Барбьерри. – Я сегодня же рассчитаюсь с вашим кредитором Занхой и сверх этого выплачу вам определённую сумму, но вы должны пообещать, что никогда не вернётесь в Сан-Годенцо.

– Что? – переспросила я, чувствуя себя невероятно глупо.

Папаша и мамаша раздражённо переглянулись, а потом папаша повторил:

– Какую сумму вы хотите за то, чтобы оставить моего зятя, Марино Марини, в покое? Тысячу флоринов? Две тысячи? Я готов заплатить уже сегодня, только чтобы завтра вас и близко рядом с Сан-Годенцо не было.

– И поклянитесь на Библии, что не будете искать встреч с синьором Марини, – вставила своё словцо синьора Барбьерри. – Моя дочь не желает, чтобы над ней смеялись перед свадьбой. И вообще, это никуда не годится, что вдова крутит любовь направо и налево. Куда только церковь смотрит!

Ну вот. Полиночка вляпалась в некрасивую историю, как муха в варенье. Мне, с одной стороны, было неловко, а с другой – обидно. Ещё и бегала сегодня в адвокатскую контору. Прямо соскучилась.

– Господа, – сказала я медленно, собираясь с мыслями. – Вы всё неправильно поняли. Вам нет необходимости платить мне. Между мною и синьором Марини исключительно деловые и дружеские отношения, ваша дочь может быть спокойна…

Мамаша сказала «хо-хо!» и возвела глаза к потолку, а папаша свирепо вытаращился на меня.

– Дружеские? – заявил он, не потрудившись понизить голос. – Да вы с ума сошли! Какие дружеские отношения могут быть с вами! С вами!.. – тут он окинул меня презрительным взглядом от макушки до пяток.

– Цену себе набивает, – сказала синьора Барбьерри мужу, словно я была пустое место.

– Сколько вы хотите? – продолжал он. – Три тысячи? Четыре? Не слишком ли дорого себя оцениваете?

– Прошу успокоиться, – сказала я, прежде всего призывая успокоиться саму себя. – Вопрос не в деньгах и не в их количестве. Я – честная вдова, что бы вы там себе ни выдумали. У меня своё дело, и я не намерена менять место жительства только потому, что ваша дочь приревновала меня к вашему зятю. К тому же, смею заметить, синьор Марини – мой адвокат, у нас заключен договор, я плачу ему каждый месяц десять флоринов. А вот вашим зятем он ещё не стал.

– Какая дерзость, – прошипела синьора Барбьерри, буравя меня взглядом. – Вы на что намекаете? Что он им и не станет? Агапито, ты слышишь?!

– Ни на что не намекаю, – сказала я с достоинством, пока Агапито свирепо раздувал ноздри, а потом продолжала: – Вы сами слышали, что я – деловая женщина. Вот и подхожу к вопросу по-деловому. У меня здесь дом, работа, которая приносит доход, я содержу семью покойного мужа и не интересуюсь чужими мужчинами. Мне сейчас не до личной жизни. Я только оплакала мужа, его ещё даже не похоронили, а вы приходите с подобными обвинениями. Не боитесь, что Господь накажет за клевету на беззащитную вдову?

– Это вы-то беззащитная? – возмутилась мамаша. – Вы – хищница! Бегаете за моим зятем, как лиса за петухом! Весь город говорит об этом! Моя дочь страдает! А она, к вашему сведению, честная, невинная девушка! Слёзы невинных дев слышат небеса! Вы ответите за всё, блудница! Ведьма!

– Тише, Биче, – одёрнул её муж и обратился ко мне: – Я дам вам десять тысяч золотом. Этого достаточно, чтобы уехать и начать своё дело в другом месте. И вашей семье, поверьте мне, будет спокойнее. Тем более если вас не интересует синьор Марини, то вам нет разницы, где варить варенье – в Сан-Годенцо или, к примеру, во Флоренции.

– Для меня есть разница, – сказала я твёрдо. – И дело тут не в деньгах. Я не уеду, и прошу больше меня не беспокоить. Не намерена выслушивать ваших оскорблений. Ещё раз назовёте меня ведьмой или обвините, что я отбиваю жениха вашей дочери, подам в суд за клевету. И отсужу у вас те самые десять тысяч, которые вы мне с такой спесью предлагаете.

– Ах ты!.. – начала гневно синьора Барбьерри.

– Тише, Биче! – снова сказал синьор Барбьерри, недобро глядя на меня. – Это ваше последнее слово, синьора Фиоре?

Я молча и сдержанно кивнула, хотя внутри всё кипело от возмущения и обиды.

– Хорошо, пусть будет так, – синьор Агапито взял жену под руку. – Продолжайте своё сладкое дело, – это он произнёс особым, насмешливым и презрительным тоном. – Только не проторгуйтесь. А то пожалеете, что отказались от выгодного предложения.

Они вышли из кабинета, а я осталась стоять, глядя в окно, где по солнцем ярко блестела вода, и разливалась игривая песенка о том, как полезна морковь для красоты, здоровья и… любовных утех.