Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1

Глава 19

Не знаю, что было причиной – вишенки на доске объявлений, песни Фалько или варенье, зарекомендовавшее себя в «Чучолино», но к полудню я поняла, что товара катастрофически не хватает. Дегустационные тарелки по три сольдо за тартинку с ложечкой варенья пустели на глазах, хотя Ветрувия строго следила, чтобы дважды никто не подходил, горшки с полок улетали вместе с этикеточками, хотя я просила три флорина за горшок, ёмкостью на два стакана. Некоторые подходили со своими горшками, просили налить варенья на одну лиру или на две, и я пожалела, что не взяла весы, потому что разливать приходилось на глаз.

Всё-таки, я была очень непрактичной торговкой. Ветрувия оказалась совершенно права. Но и с моей небрежностью дела нашего прилавка шли гораздо лучше, чем у прочих.

У соседних прилавков было пустовато, и торговцы недовольно косились на нас, а потом не выдерживали и подходили попробовать.

А люди всё прибывали и прибывали, толпились, чтобы съесть тартинку, слушали, как заливается соловьём Фалько. Он пел, в основном, народные песенки, и Клариче очень неплохо играла на лютне, подхватывая мелодию. Время от времени он заводил «Сам Марино адвокато обожает мармеллата» и я с удовольствием подпевала, по мере своих вокальных возможностей.

Тем более это избавляло от необходимости отвечать. Особенно разговорчивым мужчинам, среди которых кроме гробовщика, пекаря, кожевников, горшечника и прочих уже известных мне личностей обнаружилось много новых. Все они лезли прямо к столу, за которым я стояла, и желали узнать не столько о сортах варенья, сколько о том, не собираюсь ли я подумать о семье, потому что быть вдовой – участь тяжёлая и почти страшная, и каждой женщине в хозяйстве необходим мужчина, который будет как каменная стена, не говоря уже о прочем.

Я отшучивалась, иногда делала вид, что не понимаю намёков, подпевала Фалько, улыбалась и старалась не ошибиться при подсчёте монет.

К обеду народу прибавилось, солнце палило, ноги у меня уже гудели, и я пожалела, что не догадалась обзавестись тентом или зонтиком, на худой конец. Интересно, есть ли тут зонтики или их ещё не изобрели?

В обед мы наскоро перекусили хлебом с сыром и сбегали по очереди в остерию «Чучолино», чтобы наведаться во внутренний дворик. Я воспользовалась случаем и умылась, ополоснув руки до локтей и шею, чтобы немного охладиться.

Часа в два пополудни, Ветрувия заменила меня у прилавка, и пока я сидела на лавке рядом с Клариче, давая отдых усталым ногам, мужчины обступили меня кругом и вовсю распустили хвосты. Я нахохоталась от души над их грубоватыми попытками понравиться, и не забывала рекламировать наше варенье, уверяя, что кроме него меня в этой жизни ничто больше не интересует.

После полудня на площади начались выступления бродячих актёров. Натянули канат, жонглёр подкидывал горящие факелы, в кукольном театре пронзительными голосами верещали Арлекин и его неверная невеста. Фалько начал сбиваться с ритма, и я сжалилась – отпустила их с сестрой на пару часов посмотреть представление. Заодно отпустила и Ветрувию, заметив, что она косится тайком и вздыхает.

Я прекрасно справлялась одна, потому что народу поубавилось – кого-то отвлекли актёры, кто-то отправился в «Чучолино», чтобы перекусить и выпить.

Гробовщик безуспешно пытался соблазнить меня лодочной прогулкой, а я со смехом уверяла, что боюсь воды, когда появился Марино Марини. Я не сразу его увидела – заметила только, когда он подошёл вплотную к моему столу и бросил на глиняную тарелку серебряную лиру.

Гробовщик и остальные тут же присмирели и отступили, таращась на адвоката с ещё большим восторгом, чем на меня. Можно было даже приревновать, но я приветливо улыбнулась и спросила:

– Чего бы вы хотели, синьор Марини?

Его появление многих заставило оглянуться – даже на артистов глазеть перестали.

– Хотели попробовать ваше знаменитое варенье, синьора. Сдачи не надо, – ответил он без тени улыбки и взял с блюда две дегустационные тартинки.

Одну сразу же съел сам, вторую предложил своей спутнице – Козиме Барбьерри, разумеется. Козочка не побрезговала и тартинку съела, а потом громко с преувеличенным удивлением спросила, обращаясь ко мне:

– Вы ведь вдова? А почему траур не носите? Да ещё хохочете на всю площадь…

Мне показалось, что теперь все смотрят на меня. Хотя Арлекин продолжал верещать безумным голосом, а жонглёр всё так же швырял в небеса горящие факелы.

Пару секунд я молчала, ожидая, что Марино Марини одёрнет свою Козу, но адвокат тоже молчал, пристально глядя на меня, будто ожидая ответа.

Возможно, я что-то упустила, но Ческа и компания тоже не соблюдали траур. А на ярмарку так и вовсе нарядились, как попугаихи – в пёстрые полосатые юбки и разноцветные корсажи.

– Что поделать? – сказала я, понимая, что помощи мне не дождаться. – Не могу позволить себе такую роскошь, как траур, милая синьорина.

– Роскошь? – ещё театральнее удивилась Козима.

– Этот мир несправедлив, – сказала я, продолжая улыбаться. – В нём бедные не имеют права даже на горе. Если я хочу поддержать свою семью и сама подольше задержаться на этой бренной земле, я должна работать, а не плакать. Как вам варенье, кстати? У нас есть чудесное варенье из розовых лепестков. Как раз для нежных и богатых синьорин, которые могут себе позволить слёзы и уныние.

– Позвольте, я куплю розовое варенье для вас в подарок, Козима? – сказал Марино Марини прежде, чем она успела что-то мне ответить. – Сколько стоит?

– Двенадцать флоринов, синьор, – улыбнулась я ещё шире. – Уверяю, вашей невесте оно придётся по вкусу. А для вас у меня припасено варенье из сельдерея…

Брови адвоката изумлённо приподнялись, и я не удержалась и хихикнула – так мне понравилось его изумление.

– Если сомневаетесь, только для вас ложечка этого восхитительного лакомства бесплатно, – я взяла горшочек с сельдереевым вареньем и положила ложечку на ломтик сыра. – Попробуйте и оцените.

– Сельдерей? Ф-фу… – прорезался голосок у Козимы. – Его едят только бедняки.

– Вы многое потеряли, синьорина, если не пробовали эту прелесть, – произнесла я как можно любезнее. – Поверьте, и самый скромный овощ может по вкусу превзойти самый редкий фрукт. Тут главное – как его приготовить и подать. Попробуйте, синьор, – снова предложила я адвокату.

– Кариссимо, не будешь же ты… – начала Козима-Коза, но он уже взял тартинку двумя пальцами и сунул в рот.

– Ну как? – лукаво спросила я, потому что заметила уже знакомый огонёк в глазах.

– Пожалуй, сельдерей я тоже куплю, – объявил Марино Марини.

– Варенье из сельдерея – восемь флоринов, за варенье из лепестков розы – двенадцать, итого с вас двадцать золотых, – быстро подсчитала я.

– Вы и считать умеете? – заметила Козима, теперь глядя на меня так же пристально, как только что – её жених.

– Много чего умею. В том числе и считать, – скромно подтвердила я, передавая адвокату два горшочка с надписанными этикетками.

– Откуда же у вас столько талантов? – тут синьорина Коза не удержалась, и в голосе её послышались злобные нотки. – Вы ведь простая вилланка, верно?

– Судьба низка, но род мой много выше, – повторила я строчку из Шекспира, которую не так давно цитировала маэстро Зино. – Да, я стою перед вами в поношенном фартуке, но моя бабушка была из весьма уважаемой и благородной семьи, носила шёлк и жемчуг, и что самое главное – привила мне хороший вкус и позаботилась о моём образовании. Поэтому не стоит ничему удивляться, синьорина. И сельдерей может поразить сладостью, если вы заметили.

– Нам пора, – сказал Марино Марини, опять опередив Козиму.

Он забрал оба горшка и пошёл дальше, и Козочка легко поскакала за ним следом, не забыв достать шёлковый платочек, обшитый кружевом, и помахать им перед лицом, словно прогоняя плохой запах.

– Вот ведь коза, – сказала я по-русски, но тут сразу пять человек потребовали сельдереевого варенья на пробу, и мне пришлось вернуться к своей работе.

Не получилось даже полюбоваться, как Мариночка гордо уплывал в обнимку с моими горшками.

День клонился к закату, на Сан-Годенцо опустились душистые, как пенки с варенья, лёгкие сумерки, но на площади тише не стало. Зажглись фонари, зазвучала музыка, и я отпустила Фалько и Клариче домой, заплатив мальчишке флорин и лиру девушке.

Торговля потихоньку сошла на нет, потому что в центре площади начались танцы, покупателей поубавилось, зато крики танцоров стали буйными, и Ветрувия предложила сворачивать лавочку, а то скоро от пьяных не будет проходу.

Я согласилась, тем более что на полках стояли непроданными всего четыре горшка варенья, а сама я просто падала от усталости. Ветрувия пожалела меня и оставила на площади, караулить наше имущество, пока сама перетаскала в повозку стол, полку и лавки. В последний заход она взяла рекламный щит, а я собрала в корзину горшки с вареньем, тарелки, блюда, и остатки сыра с хлебом.

Когда мы подошли к повозке, из остерии выскочил маэстро Зино.

– А! Вот вам и первый день ярмарки! – заорал он с восторгом и расцеловал меня в обе щеки. – Варенье ваше прямо нарасхват!

– Очень рада и за вас, и за себя, – ответила я, чувствуя, что меня уже шатает.

– Вы уезжаете? – изумился хозяин остерии. – Сейчас самое веселье начнётся! А завтра приедет ещё больше народу! Как можно уезжать-то?!

– Товар закончился, – объяснила я. – Надо съездить на виллу за новой партией. Так что пусть веселятся без нас, нам надо работать. Завтра снова приступаем к торговле.

– Неужели, будете мотаться туда-сюда? Да ещё ночью? Две женщины с деньгами! Можете переночевать у меня, – щедро разрешил маэстро Зино. –Для вас-то я комнатку найду. Особых удобств не обещаю, но кровать и подушку обеспечу. И ужин, конечно же.

– Давай останемся, – предложила Ветрувия. – Завтра я одна съезжу на виллу и привезу ещё варенья, а ты сразу начинай торговать. Так больше заработаем, и отдохнём.

Спать в своей постели, на новеньких простынях, было приятнее, чем в чужом доме, но я рассудила, что удобствами на несколько дней можно поступиться. С деньгами ночью на пустынной дороге, и правда, небезопасно, и кто же в здравом уме откажется от ужина, приготовленного маэстро Зино?

На том и порешили. Варенье мы перенесли в отведённую нам крохотную комнатку под самой крышей, а стол и скамейки привязали к телеге, понадеявшись, что никто на них не позарится этой ночью.

Немного отдохнув, мы вкусно поужинали, я снова умылась, и сил сразу прибавилось.

– Раз уж остались – пойдём посмотрим на представление, – предложила Ветрувия, зевая. – Сегодня вечером там будут показывать приключения отважного Ринльдо и прекрасной Бьянки. Вечером всегда показывают длинную историю.

– Ой, не надо длинную, – зевнула я, но всё равно пошла с Ветрувией, потому что интересно было взглянуть, что ставили на театральных подмостках в пятнадцатом веке.

Пьеса оказалась откровенно скучной, хотя зрителям очень понравилось. Актёры фальшивили и путались в репликах, но зрители этого не замечали и переживали за героев, как за родных. Всякий раз, когда на сцене появлялся отважный Ринальдо с деревянным мечом, его приветствовали восторженными воплями, а когда злобный рыцарь Моро обманул Ринальдо, убедив, что его возлюбленная Бьянка вышла замуж за другого, в рыцаря полетели огрызки яблок, апельсиновая кожура и вишнёвые косточки вперемешку с самыми крепкими ругательствами и оскорблениями. Моро спасся постыдным бегством, и уже тогда жалостливые женщины принялись громко утешать рыдающего Ринальдо, убеждая его не верить лгуну Моро, и сами разрыдались, утирая глаза передниками.

Мне было неинтересно, но я не хотела портить удовольствие Ветрувии, поэтому осталась стоять возле сцены, хотя больше глядела по сторонам, чем на неё. Я заметила синьору Ческу, которая сделала вид, что мы незнакомы, а потом увидела синьора Марини и синьорину Козу. Они не стояли в общей толпе, а сидели на плетёных креслицах, на деревянном возвышении, поодаль, в окружении таких же важных и нарядных синьоров и синьор.

Судя по лицу адвоката, он тоже скучал, хотя синьорина Коза заливалась от смеха и то и дело дёргала его за рукав, указывая на сцену. Синьор Марини старательно улыбался невесте в ответ, но стоило лишь ей отвернуться, улыбка с лица жениха сразу же исчезала. Пару раз он даже зевнул в кулак. И что-то я сомневалась, что зевал он от усталости.

Я невольно улыбнулась, наблюдая за ними. Как скоро этому красавчику надоест его красивая, но глуповатая жена? А в том, что Козочка – очаровательная пустышка, я даже не сомневалась. Хотя… мужчина, который поставил своей целью настрогать десять мальчишек – целую футбольную команду, не станет слишком заморачиваться умом или его отсутствием у своей жены.

На сцене тем временем отважный Ринальдо победил всех врагов, освободил из плена прекрасную Бьянку, сыграл свадьбу и вышел на поклон.

Вскинув над головой деревянный меч Ринальдо купался в овациях, кланяясь направо и налево. Люди начали бросать мелкие монетки на подмостки. Я подумала и тоже бросила пару сольдо, потому что Ветрувия бешено хлопала в ладоши и даже подпрыгивала на месте. Похоже, ей очень понравилось.

Не удержавшись, я оглянулась на Марино Марини и его спутницу. Козочка с восторгом аплодировала, а он хлопнул лишь пару раз и подал ей руку, чтобы помочь спуститься по ступенькам. Я вытянула шею, чтобы подольше проследить за ним взглядом, но вскоре потеряла из виду и тайком вздохнула. Интересно, придёт ли он на ярмарку завтра? И если придёт, то подойдёт ли к моему прилавку? Обернувшись, я хотела позвать Ветрувию, чтобы вернуться в остерию, но вместо подруги обнаружила рядом с собой незнакомого мужчину. Он не был похож на обыкновенного виллана и не был похож на зажиточного купца. Костюм его представлял какую-то странную мешанину – очень узкие красные штаны и куртка того же цвета, а поверх была длинная чёрная мантия, наподобие той, что я видела на Марино Марини, когда он собирался выступать в суде. Только белый воротник незнакомца был огромным, почти до плеч, и лишь казался кружевным – на самом деле, он был вырезан из бумаги, как и огромные манжеты, торчавшие из рукавов куртки. За чёрный кушак был заткнут белый платок, и по этому белому платку я узнала актёра, игравшего в пьесе глуповатого болонского юриста – этим платком он постоянно обмахивал прекрасную Бьянку, которая по сюжету то и дело падала в обморок.

«Юрист» приподнял чёрную маску, в которой выступал, и сейчас в упор смотрел на меня. Лицо у него было коричневым от загара, тёмные глаза смотрели насмешливо. Мужчина был достаточно молод, и его можно было назвать миловидным, если бы не тонкогубый, нервный рот, придававший ему злобное выражение.

На всякий случай я улыбнулась актёру, кивнула и сделала шаг в сторону, чтобы найти Ветрувию, но мужчина тоже сделал шаг, и мы снова оказались друг против друга.

Вокруг нас народ шумно радовался счастливому окончанию истории отважного Ринальдо, а мне вдруг стало страшно и очень одиноко среди этой ликующей толпы. Я сделала ещё один шаг – назад, чтобы поскорее дёрнуть до «Чучолино»

Человек в бумажном воротнике не дал мне сбежать, схватив за плечи, и в одну секунду притянул к себе.

– Ну надо же, какая встреча, – сказал он, растягивая слова, и рот его сжался в узкую полоску, а потом раскрылся в неприятной улыбке. – Так вот куда ты сбежала от меня, Апо. Никогда бы не подумал, что найду тебя в таком захолустье.

Хоть я и растерялась, но соображать не перестала. Это был явно кто-то из прошлого Аполлинарии. И он явно был не самым приятным знакомым, учитывая слово «сбежала». Поэтому я решила действовать мягко, не привлекая к себе внимание, потому что кое-кто из зрителей уже оглянулся на нас.

– Мы с вами, видимо, знакомы, дорогой синьор? – сказала я, с грустью и сожалением, осторожненько освобождаясь из его рук. – Мне очень жаль, но я потеряла память после смерти мужа, и почти ничего не помню. И вас тоже не помню.

– Не помнишь меня? – поразился незнакомец и тут же переспросил: – Ты замужем, что ли?

– Вдова, синьор, – повторила я. – Честная вдова. И очень горюю о моём безвременно почившем супруге.

Фраза в стиле романов Джейн Остин и Шарлотты Бронте пришлась как нельзя кстати. Лицо у мужчины вытянулось, и я уже успела понадеяться, что всё закончится соболезнованиями и расставанием (желательно, навсегда), но тут синьор в красных панталонах заржал, как конь. На нас начали оглядываться с удвоенным любопытством, тем более что представление закончилось, а продолжения зрелищ людям всё ещё хотелось…

– Прошу меня извинить, синьор, – пробормотала я и попыталась юркнуть в толпу, но незнакомец очень ловко поймал меня одной рукой, сжав крепкими пальцами мою шею пониже затылка.

Хватка была такой болезненной, что я вскрикнула, а когда пальцы на моей шее сжались ещё сильнее, стало ясно, что придушить меня могут в два счёта – прямо здесь, на площади.

– Куда это ты собралась, Апо? – незнакомец развернул меня к себе, продолжая держать за шею, и я засеменила на цыпочках, хватая воздух ртом, потому что сонная артерия была почти пережата.

Вокруг нас немедленно образовался пустой «пятачок» – народ просто схлынул в разные стороны, и теперь горожане толпились вокруг, беззастенчиво таращась на нас. И хоть бы кто помог!

– Ты замуж, значит, вышла? – продолжал допрашивать меня мужчина. – Точно – вон какая холёная стала! Белая, круглая, как головка сыра! – он опять расхохотался. – Значит, подцепила, всё-таки, своего богача?

– Синьор, мой муж умер… – снова попыталась я объяснить, цепляясь за пальцы мужчины.

– Значит, теперь свободная? – перебил он меня. – Так это же хорошо, Апо! Теперь мы всегда будем с тобой вместе. Ты же об этом мечтала?..

– Я?! – только и смогла пискнуть я в ответ, подумав, что Аполлинария была круглой дурой, если купилась на такого гамадрила.

– Ты! – радостно оскалившись подтвердил незнакомец. – Ты именно так мне и говорила. До того, как сбежала, украв мои деньги. Так с кем ты сбежала, кариссима? С тем толстым перегонщиком скота? Как его… с Валеско?

– Какой Валеско? Какие деньги? – залепетала я, узнав о себе много нового.

Ну, не о себе, конечно. Об Аполлинарии Фиоре, будь она неладна. Кариссима – «дорогуша», деньги, бегство из погорелого театра с перегонщиком скота… Неужели, Апо была такой отчаянной девицей?..

– Эй, отпустите женщину! Немедленно!

Наконец, кто-то пришёл ко мне на помощь. Этим кем-то оказался гробовщик, и он пихнул незнакомца в плечо, сжимая кулаки.

–– Синьора Фиоре – честная вдова! – заорал гробовщик. – А тебя мы не знаем!

Я скосила глаза и обнаружила, что толпа вокруг нас уплотнилась.

Ну да – третье действие приключений отважного гробовщика и прекрасной Бьянки… то есть вдовы кондитера. Да ещё в местных реалиях – почти мыльная опера. Появляется злодей, и главный герой должен спасти даму…

Спасения не получилось.

Мужчина, державший меня, без особых нежностей пнул гробовщика в живот, отчего мой спаситель рухнул, как подкошенный и, поскуливая, засучил ногами, отползая и сразу превращаясь в несостоявшегося спасителя.

– Никто не смеет вмешиваться, когда я разговариваю со своей женщиной! – объявил незнакомец, обводя толпу бешеным взглядом.

– По-мо-гите… – только и смогла выдохнуть я, почти повисая на его руке.

Но после бесславной помощи гробовщика никто не спешил с нами связываться. Вернее, не со мной, конечно…

– Пойдём-ка, поговорим без свидетелей, – прошипел незнакомец и потащил меня за сцену.

Толпа перед нами расступилась, я попыталась сопротивляться, упираясь каблуками, но шею сдавило сильнее, и в глазах у меня поплыли чёрные круги.

– Идём, идём, – мужчина притянул меня к себе, так что теперь я лежала щекой у него на груди, и поволок дальше.

Мы прошли всего шагов пять, когда он резко остановился.

– А ну, уходи, – произнёс он с угрозой. – Я тут проездом и связываться с вами, деревенщинами, не собираюсь.

Сначала я заметила красные чулки и подумала, что это тоже кто-то из актёров, но потом услышала спокойный голос Марино Марини.

– Отпустите женщину, уважаемый, – сказал адвокат. – Она не хочет с вами идти.

Вокруг стало тихо, только слышно было, как вдалеке двое пьяниц вразнобой поют «Сам Марино адвокато».

– А ты что за чёрт? – незнакомец не отпустил меня, а, наоборот, прижал к себе ещё сильнее.

– Я – адвокат синьоры Фиоре, – ответил Марино Марини так же невозмутимо. – И защищаю её интересы.

– Защища-аешь? – издевательски протянул мужчина. – Она – синьора Фиоре, значит, а ты – синьоре адвокато? – и он расхохотался. – Дотторе Болондзоне? Доктор права из Болоньи?

В университете мы изучали историю итальянской комедии дель арте, и я вспомнила, что Доктор права из Болоньи был одной из театральных масок. Он носил чёрную мантию и белый отложной воротник. Дотторе в комедиях всегда представлялся псевдо-учёным. Глупым, напыщенным, трусливым, да ещё и охотником до хорошеньких женщин.

– Потрудитесь отпустить, – повторил Марино Марини. – Или мне придётся принять крайние меры.

– Городскую стражу позовёшь? – с притворным испугом ответил незнакомец. – Так зови! А я скажу, – тут он уже обращался ко всем зрителям, обступившим нас, и делал это показательно, с отменной дикцией, как актёр на сцене: – А я скажу, что эта девчонка – моя любовница. Я на ней жениться собирался, да она обокрала меня и сбежала. Хотела кого побогаче, я для неё – всего лишь бедный актёришка. Но мои двадцать флоринов она прибрала и не побрезговала!

– Ты врёшь! – подала я голос, потому что надо было что-то сказать.

– А ты помолчи, кариссима, – мужчина покрепче сжал пальцы, надавливая мне на шею сверху вниз, и мне оставалось лишь охнуть и согнуться почти пополам. – На деньги я не в обиде, такой горячей цыпочке сто золотых отдать не жалко, но не за красивые глаза, как ты понимаешь. Так что поедешь со мной, как и обещала.

– Никуда она не поедет.

Я увидела красные чулки Марино Марини совсем близко – в шаге от нас.

– Решил защищать свою Коломбину? – с издевкой произнёс незнакомец. – Так она не только с этим Фиоре крутила? Ещё и с тобой? Но извини, парень. Поездил на чужой лошадке, теперь пора вернуть её хозяину. Не волнуйся, я о ней хорошо позабо…

Раздался глухой стук, и рука, сжимавшая мою шею, разжалась.

Выпрямившись, я на подгибающихся ногах отступила в сторону, в то время как незнакомец тяжело осел на землю, завалился на спину и застыл, разбросав руки.

– Вы целы? – Марино Марино заглянул мне в лицо, пока я пыталась отдышаться и потирала помятую шею.

– Д-да… благодарю… – прошептала я, глядя на валявшегося на земле актёра, и добавила с ужасом: – Вы убили его?!

– Вряд ли такого крепкого малого можно убить ударом кулака, – усмехнулся адвокат углом рта. – А вы его уже пожалели?

– И крысу жалко. Всё-таки, живая тварь, – ответила я, наклонилась и пощупала пульс на шее у поверженного мужчины.

Пульс был на месте, мужчина задышал, и я поторопилась отойти. Кто-то уже звал стражу, подбежали актёры бродячей труппы, подхватили своего товарища под руки и поволокли в балаганчик позади сцены. Люди хлынули за ними, кто-то взахлёб рассказывал подбежавшим стражникам, что произошло, а Марино Марини как-то незаметно оказался рядом, оттеснив меня в тень платана, росшего на краю площади.

– Давний знакомый? – спросил адвокат, глядя куда-то поверх моей головы.

– Совершенно его не помню, – ответила я уклончиво.

– А он вас, похоже, помнит очень хорошо.

– Мужчины всегда помнят женщин, которые им жестоко отказали, – перевела я всё на шутку, а заодно попыталась хоть как-то оправдаться перед красавчиком-адвокатом.

Мне не хотелось, чтобы Марино Марини решил, что я до такой степени неразборчива в мужчинах. Ещё не известно, что там за Джианне Фиоре был. Если такой же гоблин…

– Отвергнутый поклонник? – уточнил адвокат.

– Да, похоже, – быстро согласилась я. – Или сумасшедший.

А вокруг была чёрная южная ночь. Горели оранжевые огни, бросая причудливые тени. Шумела говорливая весёлая нарядная толпа, снова заиграла музыка, и рядом со мной стоял самый красивый мужчина в Италии… Нет, во всей Европе. Или даже во всём мире. И этот мужчина только что спас меня…

– Что-то не везёт вам с поклонниками, синьора, – заметил адвокат. – То горшечник, то гробовщик, то сумасшедший. Какая-то адская мешанина.

Синьор Марини, наконец-то, посмотрел на меня, и в его тёмных глазах заплясали отблески огня от фонарей – как золотистые искорки. Сейчас он был таким красивым, таким… таким… Что невольно тянуло на стихи.

– Что поделать? – сказала я с невольным лукавством, потому что всё это казалось не реальной жизнью, а представлением на театральных подмостках, и я произнесла нараспев: – Но жизнь не кажется мне адом, когда любуюсь вашей красотой…

Тёмные глаза вспыхнули ещё ярче, и уличные фонари не были этому причиной.

– Петрарка, если не ошибаюсь? – уточнил Марино Марини.

– Не ошибаетесь, – подтвердила я. – Сонет номер семнадцать. Написано про синьору Лауру, но и к вам очень подходит.

– Не знаю – похвала это или оскорбление, – фыркнул он, продолжая смотреть на меня так, что сладко подрагивало сердце.

– Синьора Фиоре вон там! – донесся до нас чей-то громкий голос. – Он напал на неё!

– Вам надо объясниться с городской стражей, – сказал мне адвокат. – Вы будете подавать жалобу?

– Нет, не хочу никаких жалоб, – заволновалась я. – Можно это как-то прекратить?

– Можно, – любезно ответил он. – Я разберусь. А вам лучше отдохнуть. И быть осторожнее. Кто знает, сколько ещё у вас отвергнутых поклонников. О которых вы забыли.

– И правда, – произнесла я с нервным смешком. – Мы с Ветрувией, моей родственницей, ночуем в «Чучолино», если я понадоблюсь…

– Мне вы точно не понадобитесь, – ещё любезнее сказал адвокат. – Доброй ночи.

Он пошёл по направлению к стражникам, которые как раз заметили меня и двинулись в мою сторону. Марино Марини преградил им дорогу, что-то объясняя, но тут ему на шею бросилась Козима Барбьерри, она лила слёзы и причитая взахлёб.

Я расслышала лишь «кариссимо! кариссимо!», и тут на меня саму налетела Ветрувия – красная, как помидор.

– Ты куда пропала?! Что случилось? – затормошила она меня. – Я только на минуту отвернулась, а тут такое!..

– Всё хорошо, – сказала я, глядя вслед удалявшемуся Марино Марини, рядом с которым семенила его невеста, преданно заглядывая ему в глаза и цепляясь за рукав.

Стражники поплелись в противоположную сторону, люди начали расходиться, а меня обидно царапнуло то, что мой спаситель даже не оглянулся.

– Идём в «Чучолино», – сказала я со вздохом Ветрувии. – Поздно уже. А завтра нам день торговать.

– Зачем я только потащила тебя на эту площадь, – сокрушалась она до самой остерии. – Сидели бы в своей комнате! Это я виновата! А что он от тебя хотел?

– Любви и денег. То, чего хотят все, – ответила я рассеянно, вспоминая тёмные глаза синьора Дотторе Болондзоне, которого в реальной жизни звали Марино Марини.

Но и настоящее имя адвоката из Сан-Годенцо звучало, как яркий псевдоним. И сам он… был много-много лет назад… А я родилась много-много лет вперёд…

Мы с Ветрувией вернулись в остерию, где на первом этаже посетители вовсю праздновали первый день ярмарки, поднялись к себе в комнату, и Ветрувия заварила мяты – для успокоения души. Я бы добавила – для успокоения нервов, и про себя пожалела, что нет средства для успокоения сердца.

– Вот ужас-то! – продолжала сокрушаться моя подруга, шумно прихлёбывая горячий напиток из оловянной кружки. – Напал на тебя на виду у всего города! Сейчас разговоров будет…

– Давай спать, – я допила свою мятную порцию и зевнула. – Разговоры – не разговоры, а варенье само себя не продаст.

– И то верно, – согласилась Ветрувия.

Мы улеглись, укрывшись одним одеялом, и я почти сразу заснула, а во сне видела адвоката Марино Марини, который держал меня в объятиях и ласково улыбался.