Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1

Глава 14

Так как руки у меня были заняты, открывать дверь пришлось пинком.

С той стороны раздались глухой удар и оханье, и когда я вышла в коридор, увидела Пеппино, который потирал левую скулу.

– Ушко не отшибли, синьор? – поинтересовалась я.

Он не ответил, сердито сверкнул глазами, фыркнул и влетел в кабинет Марини, захлопнув дверь. Будто это я тут подслушивала.

Можно было и идти, но я задержалась, разглядывая вырезанную надпись на двери. Значит, щит и меч – это не эмблема правосудия. Это – герб. Мариночка гордится своими предками, пусть они и спустили всё состояние. Сами браво погибли на войне, а пятнадцатилетнего мальчишку оставили расхлёбывать долги.

Нет, я решительно отказывалась считать пятнадцатилетнего подростка взрослым мужчиной.

Пятнадцать лет, десять флоринов на руках, рвануть в Болонью – это так по-детски… И как он выжил в этих ужасных реалиях? Тут взрослый-то человек растеряется…

Я встряхнула головой, понимая, что ещё чуть-чуть и начну жалеть Марино Марини со слезами на глазах. А жалеть его, собственно, уже поздно. Успешный, популярный, красавчик, при деньгах, да ещё на деньгах женится. Всё, Полиночка, стенания заканчиваем, и подходим к вопросу чисто с деловой стороны.

Когда я пересекала по площади, то увидела, что Ветрувия уже не сидит в тенёчке, а топчется возле повозки. Лошадь невозмутимо жевала сено из мешка и так же невозмутимо отваливала кучки из-под хвоста. Вот он – недостаток живого транспорта! Впрочем, это никого не волновало, и люди шли мимо, не обращая внимания на наш экипаж.

– Ты что так долго? – встретила меня Ветрувия. – Говорила – быстро, быстро, а сама… Мне по нужде надо.

– Прости, – извинилась я. – Мне тоже надо, но сначала привяжем лошадку поближе к остерии. Пора отдохнуть, поесть, ещё одно дельце сделать, а потом – домой.

– Ты и варенье не продала?! – Ветрувия уставилась на горшки, которые я поставила обратно в корзинку.

– Я же тебе объяснила, что сейчас мы не продаём, а делаем инвестиции на будущее, – снова принялась я объяснять. – Сейчас наша задача – не продать варенье, а завлечь клиентуру. Ну, продам я это варенье даже за тридцать флоринов, и что? Если верить синьору Занхе, мы должны ему гораздо больше. Поэтому главное – удачное вложение.

– Положишь деньги в банк? – неуверенно спросила Ветрувия.

– Нет, распоряжусь ими получше, – засмеялась я и постукала себя по лбу.

Боже, я даже заговорила, как Марино Марини. Вирусный тип. Поговорила с ним всего пару раз, и даже замашки его переняла.

– Разворачивай нашу кобылу, – велела я, решительно отодвинув в сторону призрак Марино Марини, который так и маячил перед глазами, – и пошли в «Чучолино».

Лошадь мы привязали, чтобы видеть её из окна. Но корзину с вареньем я на всякий случай утащила в остерию. Мало ли. А то товар ценный, как оказалось. И как оказалось, на него уже заявляли претензии. Когда мы с Ветрувией вошли, я увидела синьора Зино, который разговаривал с другим синьором – возрастом помоложе и телом пожиже. Второй синьор был пухлощёкий, с гладким, как у девушки лицом, высокий, но рыхловатый, похожий на непропеченное тесто, и кучерявый, вдобавок, как пудель.

– …продай его в «Манджони», – уговаривал пухлощёкий хозяина «Чучолино». – Хоть так деньгами разживёмся! Если не заплатим налог в этом месяце…

Маэстро Зино заметил меня и смущенно крякнул.

Пухлощёкий синьор резко обернулся. На прилавке рядом с ним стояла корзина, полная мясных обрезков. Рядом валялась ткань, пропитанная мясным соком – видимо, она только что прикрывала корзину.

Оба синьора застыли, как воришки, пойманные с поличным, и я сразу заподозрила неладное.

– О чём была речь? – спросила я, строго. – Не о моём ли варенье?

Зино снова крякнул, и я обо всём догадалась.

– Собираетесь продать моё варенье в «Манджони»? – сказала я с укором. – Воспользовались доверием бедной вдовы и решили на этом нажиться?

– Ничего подобного, – пробурчал Зино, но ему явно было не по себе.

– Вы продали это варенье нам, синьора, – вмешался пухлощёкий напористо, – а как распорядиться своим имуществом мы решим сами, без вас.

– Ну, допустим, варенье было продано по заниженной цене только с определенными условиями… – я сунула Ветрувии нашу корзину и пошла на мужчин, на ходу зачем-то подвёртывая край фартука за пояс.

Необходимости в этом не было, но очень уж я разволновалась, так что требовалось чем-то занять руки. Хорошо ещё, что юбку не подвернула, потому что мужчины и так посмотрели на меня с опаской.

– Значит, пока я реализую планы по привлечению клиентуры, вы, синьор Тенероне, собираетесь схватить синичку за золотое яичко? – спросила я у пухлощёкого, сопоставив свежее мясо и слова мальчишки со звонким голосом.

Пухлощёкий вскинулся, словно я влепила ему оплеуху, покраснел, а маэстро Зино вдруг расхохотался.

– Приятно, что вам весело, – продолжала я ледяным тоном, – но ради чего я только что уговорила Марино Марини прийти завтра в вашу остерию, чтобы позавтракать?

– Марино Марини придёт в «Чучолино»? – мигом насторожился маэстро Зино. – Завтра?!

– В половине девятого, – подтвердила я. – И заманила я его своим вареньем, между прочим. Он завтра придёт и выяснит, что варенье вы продали в «Манджони». Что будет делать синьор Марини в таком случае, а? – я посмотрела сначала на «пуделя», потом на хозяина и повторила: – Что будет делать? Молчите? Так я отвечу – плюнет на вашу «Пьянчужку» и отправится в «Лакомку». Маэстро Фу скажет вам за это «огромное спасибо, дурачьё» и наживёт на моём варенье барышей не десять флоринов, а все пятьдесят. Ну а вы сможете переименовать «Чучолино» в «Шакко», в «Дурачка».

– Вы по какому праву нас оскорбляете? – произнёс «пудель» дрожащим голосом. – Какой я вам Тенероне? Я вовсе не толстый слабак!..

– На «дурачьё», значит, вы не обиделись? – ответила я, не моргнув глазом.

Всё-таки, общение с адвокатом произвело на меня гораздо большее впечатление, чем я желала бы признать. Раз уже я сыплю его фирменными фишечками.

– Моё имя – Пьетро, Пьетро Камбини! – с вызовом произнёс пухлощёкий и встряхнул кудряшками. – А вы…

– А ведёшь себя, как настоящий тенероне, – заявил Зино и пихнул в его сторону корзинку с мясом. – Тащи всё в кухню и маринуй, пока не протухло. А то жара такая, а мясо до сих пор не залито.

– Продай это проклятое варенье! – взмолился Пьетро-Тенероне. – Добра от него не будет! Продай! Это, хотя бы, верные деньги! А что она тебе наобещала – как пар от похлёбки!

– Верные деньги, синьор, это те, – сказала я, с трудом сохраняя самообладание, но всё же сохраняя, – это те, что получаешь за честную работу, а не за обман бедной вдовы. Небеса, между прочим, такое на заметочку возьмут. Только помрёте…

– Иди уже, – Зино вручил мясо «пуделю» Пьетро и подпихнул его в спину, чтобы поскорее убирался, а потом повернулся ко мне: – Да не думал я обманывать вас, синьора. А на Пьетро не обижайтесь. Он сирота, обучаю его помаленьку… Так-то он толковый. Просто переживает из-за остерии, не хочет, чтобы она прогорела.

– Если и вы этого же не хотите, – сказала я ещё строже, – то действуйте на долгосрочный доход, а не на сиюминутный. Мы с подругой устали, хотим пить и есть. Вы обещали нам обед. И мы ещё кое-куда хотим, и руки помыть.

– Вон та дверь, – указал хозяин «Чучолино» и снова хохотнул. – А ловко вы осадили Пьетро. Его и правда дразнят Тенероне. Но он хороший малый, не думайте. Садитесь за столик, сейчас всё вам подам.

Он ушёл в кухню, а мы с Ветрувией посетили ту дверь, и это оказалось совсем не так ужасно, как я себе представляла. Мы очутились в крохотном внутреннем дворике, где возле выгребной ямы стоял скромненький домик с расшатанной дверцей, а возле дерева, в тени, обнаружился небольшой фонтанчик, стекавший из каменной гряды тонкой струйкой.

Мы с Ветрувией сбегали по очереди до домика, потом умылись, и жизнь сразу показалась мне весьма привлекательной, чего нельзя было сказать о моей подруге. Она стала ещё унылей, и даже перспектива пообедать её не воодушевляла.

– Забери у него варенье, – вполголоса посоветовала она, подхватывая корзину с горшками, которую мы таскали с собой. – Он продаст всё втридорога, а ты толкнула товар за бесценок! Хочешь заработать, а пока сплошные убытки.

– Продаст – найдём другой путь, – ответила я. – Но что-то мне подсказывает, Труви, что не продаст. Ладно, идём обедать, и мне ещё надо договориться насчёт рекламы.

– Какой рекламы? – переспросила Ветрувия, с трудом выговаривая слово «реклама».

– Завтра Марино Марини придёт в остерию… – начала я.

– Так он придёт?! – поразилась моя подруга. – Я думала, ты врёшь хозяину…

– Разве хорошие девочки врут? – обиделась я. – А мы ведь с тобой – хорошие. Самые примерные девочки, верно? Так что, конечно, он придёт. По-крайней мере, пообещал. А у него принципы.

– Принципы у адвоката, – фыркнула Ветрувия. – Но даже если придёт – что из этого?

– Марини – местная легенда, – объяснила я. – Кто-то вроде городского героя. Храбрый воин, карьерист и просто красавчик. Отхватил самую знатную девушку города, как в спектакле целуется с ней на мосту… Вобщем, медийная фигура. То есть – популярная. Он популярен. И уверена, многие захотят побывать там, где бывает он, и есть то, что ест он.

– Ну… может, и так… – согласилась она. – Но как люди узнают, что Марини здесь ел? Два-три человека если только увидят…

– А вот в этом нам поможет один голосистый малыш, – я подмигнула Ветрувии. – Тащим наше варенье, и идём обедать. Я проголодалась, и хочу посмотреть, что из себя представляет кухня маэстро Зино. А то вдруг и наше варенье не поможет…

Вернувшись в зал, мы сели за столик возле окна, откуда была видна набережная, но не достигало солнце, и принялись ждать обещанного угощения.

Маэстро не заставил себя ждать.

Сначала на столе появились закуски, к которым я уже привыкла – маринованные оливки, кубики сыра, толстые ломтики огурца и сельдерея, и новые, которые я ела только в итальянском ресторане – нежные сердцевинки артишоков в оливковом масле, тонкие ломтики розовой ветчины, и такие же ломтики поджаристого хлеба. К ним полагался зеленый соус – густой, свежий, ароматный. Мы с Ветрувией набросились на всё это великолепие, позабыв о том, что примерным девочкам объедаться некрасиво.

Не успели мы покончить с закусками, как маэстро подал великолепный рыбный суп – в меру горячий, сытный, с петрушкой и подковками мелко нарезанного сельдерея, с лёгким ароматом чеснока. У меня вспотел нос, Ветрувия была красная, как свёкла, но отказаться от такой вкуснотищи было невозможно.

Я уже решила, что с обедом покончено, как хозяин появился снова, притащив нам парочку чудесных зажаристых до хрустящей корочки цыплят, гарнированных нежными салатными листьями, политых уксусом и оливковым маслом.

Попробовав первый кусочек, я не удержалась и сказала:

– Маэстро Зино! Я согласна поставлять вам варенье бесплатно, лишь бы вы кормили меня вот так же вкусно хотя бы три раза в день!

– Ещё сладости, – напомнил хозяин «Чучолино», и было видно, что ему приятно слышать приятное о его готовке.

– Десерт у нас с собой, – сказала я, выставляя на стол банку черешневого варенья. – Дайте только сыру.

Когда хозяин умчался за сыром, Ветрувия зашептала, перегнувшись ко мне через стол:

– Апо! Ты что, решила соблазнить этого толстяка?!

– С чего ты взяла? – засмеялась я, очень довольная, что пока всё получается по плану.

По моему плану.

– Ты с ним кокетничаешь?! Да зачем он тебе? Посмотри на кого-нибудь из знатных господ!

– Труви, не говори глупостей. Я – честная вдова…

В это время вернулся маэстро Зино и принёс нам на тарелке порядочный кусок жёлтого сыру. Пока я учила Ветрувию есть сыр с вареньем, нам подали по чашечке цикория, и я окончательно уверилась, что даже в безнадёжной ситуации можно найти выход и наслаждаться жизнью.

Пока мы уплетали варенье, маэстро Зино вдруг выглянул в окно и свистнул. Тут же на пороге появился уже знакомый мне мальчуган Фалько и вопросительно приподнял брови, глядя на хозяина «Чучолино».

– Заходи, – позвал маэстро. – Здесь синьора Аполлинария Фиоре, которая отлупила синьора Занху. Она хочет с тобой поговорить.

Не успела я возразить, что никого и пальцем не тронула, как мальчишка уже стоял передо мной, глядя на меня тёмными, как оливки, насмешливыми глазами.

– Что нужно красивой синьоре? – спросил этот сопляк так развязно, что я с трудом удержалась, чтобы не дёрнуть его за волосы.

Я хотела сразу же перейти к делу, но тёмные глаза мальчишки словно невзначай скользнули с моего лица на стол, где стояли блюда с недоеденной едой, и когда Фалько снова посмотрел на меня, я спросила совсем не то, что собиралась:

– Сколько тебе лет?

– Одиннадцать, – ответил он.

– Ты сегодня ел, малыш?

– Я не малыш, – ответил он с таким достоинством, словно был герцогом Миланским. – Я – взрослый мужчина. Подождите семь лет, и я женюсь на вас.

Ветрувия прыснула, да и я не могла удержаться от смеха.

– Боюсь, через семь лет вы, синьор, найдете кого-нибудь помоложе, – сказала я и придвинула мальчишке стул. – Садись и поешь. А потом поговорим. У меня к тебе деловое предложение.

Фалько не заставил себя упрашивать, и уселся между мной и Ветрувией, сразу же набросившись на хлеб и ветчину, и закусывая оливками. Я помахала рукой, подзывая повара, и попросила принести ещё тарелку рыбного супа и цыпленка, если остались.

– Цыплёнка заверни, – сказал Фалько с набитым ртом, – я уже почти наелся, цыплёнка съем на ужин.

– Отнесёшь матери? – угадала я.

Он опустил ресницы и ничего не ответил, но тут подали суп, и я дала мальчику время, чтобы расправиться с этим волшебным рыбным бульоном.

Цыплёнка завернули в широкий лист какого-то незнакомого мне дерева и перевязали бечевкой, и Фалько, взяв свой «ужин» в руки, важно приготовился меня слушать.

– Что нужно красивой и доброй синьоре? – спросил он тем же вальяжным тоном.

– Сначала скажи, чем занимается твоя матушка? – поинтересовалась я, накладывая ложечкой варенье на кусочек поджаристого хлеба и выкладывая на тарелку перед Фалько.

– Работает в городской прачечной, – ответил он, стрельнув глазами на варенье.

– Ешь, это вкусно, – разрешила я и продолжала расспрашивать: – Ты единственный ребенок в семье?

– Единственный мужчина, синьора, – сказал он, уписывая за обе щеки хлеб с вареньем. – А так у меня три старшие сестры.

– Они работают?

– Зиноби и Биче работают с матерью в прачечной, а Клариче слишком слабая. Она сидит дома и занимается хозяйством.

– Сколько зарабатывает твоя уважаемая матушка?

– Когда как, синьора. Иногда и пять флоринов в год получается.

– А сколько зарабатываешь ты?

Тут он гордо приосанился и сказал:

– Бывает, что восемь флоринов в год.

Даже считать в уме не надо было, чтобы понять, что доходы этой семьи были где-то на грани бедности.

– Хочешь получить флорин за месяц? – спросила я у мальчишки.

– Конечно, – тут же ответил он и протянул ко мне руку ладонью вверх. – Задаток вперёд!

Ветрувия снова фыркнула, но Фалько даже не посмотрел в её сторону.

– Ты ведь ещё не знаешь, что я от тебя попрошу, – заметила я, доставая монеты, которые получила сегодня от маэстро Зино.

– Такая добрая и красивая синьора не заставит делать что-нибудь противозаконное, – блеснул мальчишка белыми зубами.

– Ты умный, – я отсчитала тридцать пять сольдо и придвинула их к мальчику. – Здесь тридцать пять, ещё сорок пять получишь в конце месяца. Я хочу, чтобы с завтрашнего дня ты пел одну песню. Слова я скажу, мотив придумай сам, но такой, чтобы все подпевали. Понял? Я хочу, чтобы весь город услышал эту песню. На всех улицах, даже на том берегу. Сможешь такое провернуть?

– Какую песню, синьора? – теперь Фалько смотрел на меня удивлённо, во все глаза. – Только песню?.. Мне петь песню за флорин?

Впрочем, Ветрувия смотрела на меня так же.

– Только песню, только петь и ничего больше, – подтвердила я. – Запоминай слова.

И я продиктовала ему нараспев маленькое стихотворение, которое сама сочинила.

– Сам Марино адвокато

Ест на завтрак мармэллата!

Любят, любят все синьоре

Мармэллата от Фиоре!

В «Чучолино» прибегай,

Мармэллата покупай!

Фалько оказался сообразительным, и со второго раза запомнил эти нехитрые слова. Он тут же переложил их на простенький, но заводной мотивчик, пропел его мне и даже добавил ещё пару строчек в конце:

– Не зевай! Налетай!

Мармэллата покупай!

Ветрувия наблюдала за нами с недоумением, но ничего не говорила, и когда Фалько убежал, забрав своего цыплёнка, сказала, понизив голос:

– Ты продала два горшка варенья за флорин и половину отдала бродячему мальчишке? Апо, ты что творишь?

– Вершу историю Сан-Годенцо, – ответила я со смешком и положила ещё ложечку варенья на поджаристый хлеб и сказала, смакуя: – Сколько пробовала варений, но ни одно не было таким вкусным. Черешня в нашем саду – волшебная!

– Ты вспомнила, как ела варенье? – воскликнула Ветрувия. – А ещё что-нибудь из прошлого вспомнила?

Вот, опять – двадцать пять! Полина, не смей забывать, что ты – Апо Фиоре, честная вдова, которая от потрясения потеряла память. А то у тебя – тут помню, тут не помню…

– Больше ничего, – покачала я головой, изобразив грусть. – Про варенье что-то промелькнуло… Или мне показалось, что промелькнуло. Но варенье-то – отличное!

– Отличное, – согласилась Ветрувия. – Но я всё равно тебя не понимаю, и ты… ты немного пугаешь.

– Не бойся, я с удовольствием ем только варенье, не людей, – отшутилась я шуточкой из репертуара Марино Марини и опять мысленно погрозила себе пальцем, чтобы не слишком о нём вспоминала.

– Тогда если ты все дела решила, нам надо возвращаться, – сказала Ветрувия. – В темноте опасно болтаться на пустых дорогах. Да и синьор Луиджи просил вернуть лошадь до сумерек.

– Ты права, тогда лучше поторопиться, – согласилась я. – Но перед отъездом есть ещё одно дело.

– Какое? – сразу насторожилась моя подруга.

– Ничего особенного, и это быстро. Не волнуйся, – успокоила я её.

Мы попрощались с маэстро Зино, и я ещё раз напомнила, что мы работаем ради будущей выгоды, а не сиюминутного разового дохода, а потом направилась прямиком в лавку торговца тканями и купила несколько локтей тонкого отбеленного льна и четыре хорошие льняные простыни, а оставшиеся поллиры серебром отдала торговцу пергаментом и бумагой за шесть листов бракованной бумаги – она получилась сероватая, не слишком ровная, поэтому её уступили за треть настоящей цены. После этого в кармашке передника у меня бренчали всего два сольдо, и когда мы, наконец-то, отправились на свою виллу, вид у Ветрувии был удручённый.

Мы уже выехали за город, когда она спросила:

– Зачем ты купила эти тряпки, да ещё и ненужную бумагу?

– Лён – чтобы сшить занавески для нашего домика, – пожала я плечами, очень довольная покупками. – Надо его побаловать. А то он о нас заботится, а мы о нём – нет. Ну а простыни – для нас. Знаешь, как говорят? Здоровый сон – хороший день. А здоровым сон может быть только на удобной постели. Скоро мы с тобой обновим и подушки, и матрасы, а к зиме прикупим парочку тёплых одеял.

– Наши-то простыни чем тебе не понравились? – голос Ветрувии прозвучал удручённо.

– Жёсткие, – призналась я, смущённо. – Вот, правда, не могу на них спать.

– Раньше неплохо спала, – заметила она.

– А сейчас что-то не могу, – вздохнула я и поспешила переменить тему: – Сегодня стирнём новые, завтра застелем, и будем спать, как королевы. А старые пустим на тряпки.

– Спать будем сразу на четырех? – съязвила моя подруга.

– На двух, – улыбнулась я ей в ответ. – А вторые – на смену. Стирать-то их тоже когда-то надо.

– Пусть так, – сдалась Ветрувия. – Но бумагу-то ты зачем купила? Писать письма? Дешевле нанять посыльного.

– Это для варенья, – сказала я ей таинственным тоном. – Есть один секретик, который никто здесь не знает. И это будет наша отменная фишечка. Вот увидишь, за эту фишечку нам будут не десять флоринов за горшок варенья платить, а все пятнадцать.

– Пока у нас только два сольдо, – уныло протянула Ветрувия.

– Не грусти, всё наладится. Вот увидишь, – пообещала я ей. – Завтра опять сгоняем в город…

Но назавтра поездка в Сан-Годенцо сорвалась.

Когда мы вернули лошадь и повозку владельцу, то получили четверть часа эмоциональной ругани за то, что вернули позже, чем обещали, хотя я пыталась объяснить, что понятия «сумерки» и «темно» у нас очень разные.

Кроме того, синьор Луиджи наотрез отказался давать нам лошадь на следующий день.

– На эти два дня лошадь нужна мне самому! – заявил он, тараща глаза и бурно жестикулируя. – Да, дорогая синьора! Представьте, я тоже имею какие-то дела, а лошадь – по какому-то недоразумению – принадлежит мне, а не вам! Завтра я уезжаю в Сан-Антонио, там живёт мой брат, и у него именины! И остановить меня сможет только Господь Бог! Кроме того, я больше не принимаю плату вареньем. Да, дорогая синьора, то, что вы мне прислали в последний раз, ничуть не похоже на ту горелую траву, что я получил от вашей свекрови, но варенье я ем по ложечке в день. Это мне городской врач порекомендовал, чтобы желчь не застаивалась. Так что того варенья мне хватит на месяц, а больше я брать не буду.

– Но почему, синьор Луиджи? – смогла вставить я словечко, когда он перевёл дыхание. – Возьмите про запас…

– Чтобы через неделю оно прокисло?! – вскипел он с новой силой. – Нет, дорогая синьора! Хотите получить через два дня мою лошадь – заплатите десять сольдо, будьте добры! А в конце месяца я, так и быть, куплю у вас свежего варенья.

– Дорогой синьор! – ответила я с воодушевлением. – Можете не волноваться, наше варенье не испортится ни через неделю, ни через месяц. Даже через год оно будет таким же свежим и вкусным, как сейчас. Ну, может, немного загустеет…

– Через месяц?! Через год?! – синьор так и подпрыгнул, размахивая руками уже над головой, и я про себя подосадовала, что врач не прописал ему лекарство от бешенства. – Да вы, хозяйка, никак открыли эликсир бессмертия с философским камнем в придачу! – продолжал синьор Луиджи. – Чтобы варенье не портилось годами? Что за выдумки?

– Почему же выдумки? Мёд ведь не портится, – подсказала я, и синьор озадаченно замолчал. – Мы варим варенье по старинным рецептам, – произнесла я таинственно. – Вы ведь заметили разницу во вкусе? А специально по рекомендации вашего врача я сварю для вас варенье, что разбавляет и изгоняет желчь. У моей бабушки был чудесный рецепт как раз для этого случая.

– Вкус другой, заметил, – синьор Луиджи смягчился, но потом опять затряс головой: – Только в ближайшие два дня лошадь не просите! Мне надо навестить брата в Сан-Антонио, у него именины! Потом можете приходить. С моим вареньем!

Он энергично кивнул нам с Ветрувией и повёл лошадь в конюшню, а мы отправились на виллу «Мармэллата».

Получается, увидеть, как Марино Марини станет завтракать в «Чучолино», была не судьба. Потому что топать пешком до города, чтобы успеть к половине девятого, я не была готова. Даже ради прекрасных глаз некоего адвоката. Но унывать нет смысла. В конце концов, мне важен результат, а не процесс. К тому же… меньше видишь – меньше думаешь.

До дома мы дотащились уже в темноте. Зажгли свечки, умылись, поужинали сыром с хлебом, даже не найдя в себе сил, чтобы вскипятить воду для травяного чая.

Ветрувия сразу отправилась спать, уверяя, что устала больше, чем если бы от рассвета до заката варила варенье по рецепту синьоры Чески, а мне не спалось. Я простирнула в холодной воде простыни, развешала их на террасе, поднялась к себе и достала лён, примеряя на окна.

– В ближайшее время закажу у плотника гардины, – говорила я дому, веря, что он слышит и понимает, – и будет тебе обновка. Не самые шикарные шторы, но всё равно получится мило и красиво. Дом без штор – всё равно, что красавица с непричёсанными волосами. А такой красивый домик нуждается в хорошей причёске. Придёт время, я повешу здесь лёгкие шёлковые занавески. И они будут красиво колыхаться на ветру…

Я ещё задержалась у стола, набрасывая угольком рисунок будущих гардин на клочке купленной бумаги. Если сделать простую гладкую палку и несколько колец, а к ткани пришить петельки, то получатся настоящие шторы. Надо будет узнать у местного плотника, сколько он берёт за работу…

В постель я улеглась ещё на старую простыню, но от мыслей о том, что скоро всё изменится к лучшему, спалось мне очень сладко. Да ещё и Марино Марини умудрился присниться, хитрец эдакий. Я видела, как он сидит за столом у себя в кабинете, смотрит на вазочку с моим вареньем, и чему-то загадочно улыбается.