Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1

Глава 18

Подготовка к ярмарке заняла всё наше время. Каждый день под моим чутким руководством и под бдительным присмотром Ветрувии семейство Фиоре собирало ягоды и фрукты и варило варенье по новым рецептам. Мой метод варки позволял готовить почти в промышленных масштабах – ведь теперь не требовалось бесконечно стоять над жаровней, и можно было вовремя собирать поспевающие ягоды и перерабатывать собранные апельсины.

Купленная у горшечника тара заполнялась молниеносно, и я с беспокойством думала, что неделя, за которую маэстро О-го-го обещался подвезти новую партию горшков – это слишком много. Скоро нашу продукцию уже некуда будет класть.

Стеклянные бутылки я заполнила вареньем разных цветов – оранжевым апельсиновым, рубиновым из черешни, жёлтым лимонным и немного схитрила – сварила варенье из лимонов с добавлением мяты, чтобы придать зелёный оттенок. Получилось красиво и крайне аппетитно, не говоря уже о головокружительном запахе.

В условленный день мы с Ветрувией снова наведались в Сан-Годенцо, чтобы подписать контракт с маэстро Зино и подать заявку на участие в ярмарке. За участие пришлось выложить пять флоринов, и я со вздохом подумала, что в моей приходно-расходной тетрадке прибавилось расходов, а доходы пока замерли.

Но адвокат Марино Марини не подвёл, и появился в «Чучолино» с уже готовым договором, где по пунктам и очень толково были расписаны условия поставок, цена, пени за просрочку и прочее, прочее.

Хозяин остерии «Чучолино» согласился со всеми условиями, и отныне я должна была поставлять ему по тридцать горшков варенья в месяц по десять флоринов за горшок ёмкостью в два сетье, а поставки сверх указанного шли уже по двенадцать флоринов за два сетье варенья.

После того, как мы с хозяином остерии поставили на договоре свои подписи (я довольно коряво вывела имя Аполлинарии Фиоре, неловко орудуя пером вместо привычной ручки) и пожали друг другу руки, я преподнесла адвокату маленький презент – горшочек варенья из груш, которые только-только начинали поспевать.

– Благодарю за работу, – сказала я, пока Марино Марини собирал писчие принадлежности, сворачивал рулончиком свою копию договора и перевязывал ленточкой мой экземпляр.

При этом адвокат так и косился на горшочек с вареньем, и я с удовольствием рассказала, что там такое.

– Мы сварили варенье из груш особым способом, – объяснила я. – Это по рецепту моей прабабушки. Сварили груши с самым лучшим сахаром, добавили корицу и немножко цедры лимона. Как раз снимете пробу – пойдёт ли такое варенье для продажи. А то я не местная, не знаю, что предпочитают в вашем городе.

– Вы ведь из Милана? – уточнил адвокат, невольно принюхиваясь, когда я сняла крышку с горшка.

– Из Милана, – ответила я, зачерпывая грушевое варенье ложкой.

– Лимонное варенье вы оценили? – спросила я, протягивая Марино блюдце, на которое положила ложечку варенья и, собственно, саму ложечку.

– Оценил, – милостиво кивнул он и мигом слизнул с ложки всё, что там было.

– Как вам грушевое? – спросила я с невольным лукавством, потому что могла бы и не спрашивать – глаза у него так и вспыхнули.

– Это по рецепту бабушки? – уточнил он, снова стрельнув глазами на горшок.

– Прабабушки, – поправила я.

– Она тоже из Турина? Как и ваша матушка?

– Да, – ответила я. – Все мы из Турина.

– Но вы из Милана, – адвокат сложил документы и писчие приборы в сундучок и мимоходом подобрал горшок с грушевым вареньем, сунув его под мышку.

– Семья из Турина, я из Милана, – согласилась я. – Кстати. Придёте на ярмарку? У меня будет прилавок напротив ратуши. Приготовлю только для вас ещё горшочек с грушевым вареньем. Сезон груш ещё не наступил, но парочку сетье я для вас наберу. С меня – варенье, с вас – реклама моего товара.

– Может, ещё зазывалой наймёте? – усмехнулся он и передразнил меня: – Кстати. Говорят, вы жестоко отказали нашему горшечнику? Он сделал вам предложение руки и сердца, а вы оттолкнули руку и разбили его сердце, как глиняный горшок.

«А вы с какой целью интересуетесь? Хотите предложить то же самое?», – чуть не спросила я, но вовремя остановилась и свела всё на шутку.

– Как грубо, синьор, – поругала я красавчика адвоката, погрозив ему пальцем. – Если горшечник, то и сердце – как горшок? Откуда вы знаете, может, сердце маэстро Павони – это бокал из муранского стекла.

Он хмыкнул, а я продолжала ещё строже:

– Муранские бокалы идут по сто флоринов за штуку, между прочим. Невероятная красота, а делают их из простого песка. Так что и нечто некрасивое может обладать золотым сердцем. А бывает и наоборот, – тут я, всё-таки, не удержалась: – Вот ваше сердце – оно хрустальный бокал или глиняный горшок?

– Ни то, ни другое, – не остался Марино Марини в долгу. – Раньше моё сердце было железным шлемом, а теперь – медная чернильница. Как видите, разбить их трудно.

– Почти невозможно, – согласилась я. – Но есть умельцы, которые и с железом справляются, и с медью. Так что на вашем месте я бы сильно не расслаблялась.

Глаза у него вспыхнули, словно он опять попробовал моего грушевого варенья. Даже, пожалуй, поярче.

– Вы на что намекаете, синьора? – спросил он, почти вкрадчиво и чуть подался вперёд, зачем-то посмотрев на мои губы. – Это вы у нас такой умелец по кузнечным делам?

Вообще-то, я намекала на его Козу-распрекрасную, и слегка растерялась, что в умении управляться с железным и медным сердцем заподозрили меня. Да и вот этот горящий взгляд совсем сбил с толку. Вообще-то, у вас свадьба через два месяца, Мариночка… И ваша Козимочка ждёт не дождётся… Цветочки вам носит… А вы тут на честных вдов смотрите так… так…

Пока я молчала, Марино Марини глазами блестеть перестал, отступил на шаг и произнёс с кривой усмешечкой:

– Значит, вы приценивались к муранскому бокалу… то есть к сердцу синьора горшечника, конечно же… И посчитали, что сто флоринов за штуку – слишком мало?

– Замужество не входит в мои планы. Не соблазняет даже такая блестящая партия, как маэстро Павони и его хрустальный бокал, – быстро ответила я, мысленно похлопывая себя по щекам, чтобы прийти в себя и не поддаться этим взглядам, улыбочкам и прочим атрибутам, прилагающимся к медной чернильнице… то есть к непоколебимому сердцу, конечно же.

Марино Марини опять хмыкнул, а я поспешила перевести тему:

– Что там с претензиями от синьора Занхи?

– Суд ему отказал, – ответил адвокат так спокойно, словно только что не блестел глазками и не мурлыкал котиком. – Я же говорил, что обвинения смехотворны. И не волнуйтесь, если случится что-то важное, я сразу сообщу. Пока сообщать не о чем.

– Ну и хорошо. Пока мне и некогда волноваться. Ярмарка на носу, груши скоро поспеют, потом виноград пойдёт… – я говорила, лишь бы что-то говорить, потому что Марино Марини стоял в обнимку с сундучком и с горшком и возвращаться к себе в контору, похоже, передумал.

– Виноград, значит? – переспросил он, когда я замолчала, переводя дух.

– Весьма вкусная вещь, – кивнула я. – Если сработаемся, обещаю вам варенье и из винограда.

– Синьора Фиоре… – начал адвокат, возводя глаза в потолок.

Обычно так начинала разговор наша завуч, когда уговаривала взять пару чужих классов с минимумом оплаты и максимумом работы. Разумеется, говорила она не «синьора Фиоре», а «Полина Павловна», но тон и взгляд в потолок были теми же самыми. Вот только Марино Марини повёл речь не о деньгах и не о работе.

– Вы человек новый в Сан-Годенцо, – продолжал он, словно отыскивая на потолке строки подготовленной речи, – естественно, что сейчас всё внимание обращено на вас. Тем более что женщина вы нерядовая, весьма привлекательная, да ещё и умудрились заработать в один день столько, сколько не всякий мужчина за год сумеет…

– Ой! Даже об этом сплетничают? – возмутилась я. – А как же коммерческая тайна личных доходов?

Теперь он посмотрел на меня, с весёлым недоумением вскинув брови, и терпеливо объяснил:

– Дело не в коммерческой тайне. Пусть вы уже вдова, пусть у вас неплохая деловая хватка, но всё-таки вы – очень молоды. Наверное, от неопытности вы ведёте себя с мужчинами несколько… раскованно. Многие могут принять это, как интерес с вашей стороны. Раз есть интерес, то и мужчина чувствует себя свободным от норм и принципов. А женскую честь потерять проще, чем мужскую. Я никоим образом не сомневаюсь в вашем благоразумии, но хотел бы предостеречь.

– Очень признательна, что вы решили поучать меня, как добрая нянюшка, – перебила я его, чувствуя, как запылали уши.

Потому что не слишком приятно, когда тебя обвиняют в… в чём он там обвинил? В раскованности?.. Ну-ну. Сам тут падкий… на чужое варенье, а женщина, значит, виновата.

– Но я не настолько юна и наивна, – продолжала я, вернув ему кривую усмешечку. – Мне тридцать лет. Вполне себе сознательный возраст, чтобы знать, как вести себя с мужчинами.

– Тридцать? – он опять вскинул брови и оглядел меня с головы до ног, так что впору было просить воды и веер, чтобы давление не подскочило.

– Тридцать, – повторила я громко и твёрдо. – Я уже читать и писать умела, когда вы только в пелёнки писались, дорогой мой синьор.

Годик я себе прибавила, но это того стоило, потому что слишком уж красиво синьор адвокат поигрывал бровями, выказывая изумление.

– Так что всё, что от вас требуется, – закончила я, – помогать бедной вдове с казуистикой. С остальным она разберётся без посторонней помощи.

– Да, начинаю в это верить, – сказал Марино Марини. – Простите, что поспешил проявить участие, в котором вы не нуждаетесь. Доброго дня вам, синьора, – и он удалился, гордо подняв голову и не менее гордо прижимая сундучок с документами и горшок с вареньем.

– Городской петух, – сказала я, глядя ему вслед, пока он выходил из «Чучолино».

Сказала на всякий случай шёпотом, чтобы адвокат не услышал и не обиделся. Но когда занавеска на двери опустилась, и я со вздохом обернулась к столу, за которым проходило подписание договора, то увидела, как у соседнего стола застыл Пьетро-Тенероне. Он как раз собирался унести пустые чашки, да так и замер, глядя на меня круглыми глазами. Неужели слышал про петуха?

– Что? – спросила я у него требовательно. – Подслушиваем?

Помощник повара мотнул головой и почти убежал в кухню, гремя посудой.

От разговора с Марино Марини остался неприятный осадок, несмотря на очень приятное волнение. Вот что поделать с женским сердцем? Тает, глупое. В своем мире я пару раз пыталась построить семейную жизнь. Но как-то всё не складывалось. Не шло дальше разовых встреч, и, скорее всего, это я была виновата. То ли мне было проще одной, то ли… По-крайней мере, ни один не сказал, что хочет десять детей. Десять! Да Мариночка не понимает, что значит для женщины десять раз родить. И это не считая кормления и воспитания целого отряда. Дремучие они тут, в пятнадцатом веке… Но всё равно сердце тонко подрагивало, стоило лишь вспомнить, как у кое-кого блестели глаза.

В честь подписания договора маэстро Зино устроил нам с Ветрувией настоящий праздничный завтрак. Мы сели за столик на террасе и с удовольствием набросились на вкуснейшие свежие закуски, на ароматный, сытный, но лёгкий супчик со шпинатом и взбитым яйцом, потом нам подали жареные колбаски с кашей, а на сладкое – медовое печенье. Совсем не деликатное – размером с ладонь, но удивительно вкусное. Даже чашечка цикория с ним пошла, как родная. И я поймала себя на том, что уже начинаю привыкать к этим вкусам – горьковатым, сладким, словно пропитанным солнцем и ветром.

До обеда остерия опустела, и мы успели поболтать с маэстро Зино. Он с гордостью показал мне книгу доходов и расходов, которую начал по моему совету, и удивлялся, что не додумался до этого раньше. Ещё я услышала кучу фантазий на тему новых блюд, в рецептуру которых может входить моё варенье.

– Надо повысить цену, – доверительно говорил хозяин «Чучолино». – Сейчас приходят многие знатные синьоры, а им всегда подавай что-то новенькое… Я вот думаю насчёт запечённого молочного крема с вареньем… Мороженое подаётся в «Манджони», да у меня и ледника хорошего нет… Надо будет заказать, чтобы привезли лёд. Варенье лучше хранить на льду.

– Дорогой синьор, – утешила я его, – не волнуйтесь. Моё варенье простоит безо льда и не испортится. Мы соблюдаем все техноло… все необходимые… эм… меры. Наше варенье год простоит и если только засахарится.

– Да? – с некоторым сомнением переспросил маэстро Зино.

– Есть пара секретиков, – сказала я таинственно. – Но главное – чистые руки и чистая посуда. Мы все горшки прошпариваем кипятком, а руки мои зельевары моют до зеркального блеска. Вот увидите, ледник вам не понадобится.

Поверил хозяин или нет, но появились клиенты – праздные синьоры, которым не надо было работать, и которые, похоже, шлялись по городу без дела. Они заняли столик напротив и тут же начали поглядывать на нас с Ветрувией, поэтому я поспешила прихватить свою подругу и уйти, хотя она осталась не слишком довольна.

– Заигрываешь с этим толстяком-поваром, с горшечником, – сказала она недовольно, – а на знатных господ не смотришь. Даже этому адвокату постоянно грубишь. Лучше бы наоборот.

– Ни с кем я не заигрываю, – ответила я примирительно. – А с синьорами связываться – себе дороже. Мудрёные они, синьоры. И как правило все уже женатые или просватанные. От таких церковь советует держаться подальше.

– Ты права, – признала Ветрувия со вздохом.

– Нам не нужно ни с кем заигрывать, – утешила я её. – Мы и так пробьёмся, без заигрываний. Смотри, как хорошо пошли дела. Сейчас у нас стабильный доход, теперь можно подумать и о том, чтобы расширить круг клиентов. И в этом нам поможет ярмарка. Только ещё кое-что…

Мимо пробегал Фалько, и я окликнула его.

– Как ваши дела, синьор? – спросила я мальчишку, когда он подбежал к нам. – Как ваши лёгкие ножки и хрустальное горлышко?

– И то и другое в порядке, синьора, – засмеялся он. – А как вы поживаете? Замуж ещё не вышли?

– Да вот жду, когда ты подрастёшь, – ответила я ему в тон.

– Ждите, ждите, – усмехнулся он нахально. – Наш гробовщик клянётся, что вы станете его женой до конца года. Он уже собирается к вам на виллу за вареньем и с подарками.

– Надеюсь, не гроб в подарок притащит? – забеспокоилась я. – Подарок, не спорю, нужный и дорогой, но несколько преждевременный…

Фалько расхохотался, Ветрувия фыркнула, а я перешла на деловой тон.

– Но я вас вот о чем хочу спросить, синьор, – обратилась я к мальчишке. – Какие у вас планы на время ярмарки?

– Поесть, попить, что-нибудь заработать, – пожал он плечами.

– Хочу предложить вам работу, оплата – один флорин.

– За три дня ярмарки? – сразу встрепенулся мальчишка.

– За каждый день ярмарки, – сказала я серьёзно. – У меня будет прилавок напротив ратуши, и мне нужен будет зазывала. Ты прекрасно подойдёшь. Будешь петь песни, привлекая покупателей.

– Согласен! – тут же ответил он и протянул мне маленькую, грязную, но крепкую ладошку.

Мы обменялись рукопожатием, а потом я добавила:

– Нам бы ещё разжиться музыкантом, чтобы подыгрывал тебе. Есть кто-то на примете?

– Моя сестра Клариче хорошо играет на лютне! Она подойдёт!

– Чудесно, – обрадовалась я. – Клариче получит флорин за три дня работы.

– Договорились, синьора! – мальчишка заулыбался по всю ширь мордашки и побежал дальше, помахивая мне на прощание и распевая на всю улицу «Сам Марино адвокато…».

– Четыре золотых за три дня работы? – спросила Ветрувия, когда Фолько скрылся за поворотом, а мы пошли к нашей повозке. – Апо, им бы и серебра хватило. Зачем так разбрасываться деньгами?

– Да ладно, не жадничай, – я похлопала её по плечу. – Надо делать и добрые дела. Мальчишке бы учиться, а он на побегушках, за медяки. К тому же, он принесет нам доходов на десять золотых, на двадцать, на тридцать. Я просто уверена, что после ярмарки к нам повалят клиенты. Видишь, даже гробовщик собрался за вареньем.

– По-моему, он приедет за другой сладостью, – хихикнула она.

– Посмотрим, что там за гробовщик, – ответила я ей. – Вдруг писаный красавец? Если вполовину такой, как Марино Марини, я сразу замуж пойду, не раздумывая. И гроб в подарок не понадобится.

Ветрувия расхохоталась так, что даже закашлялась, а несколько прохожих, спешивших по площади по своим делам, оглянулись на нас.

До ярмарки я сидела на вилле безвылазно. Пока семейство Фиоре варили варенье для «Чучолино», я штудировала книгу принцессы Гизелы, выискивая интересные и необычные рецепты. Что-то здесь очень напоминало рецепты моей бабули, что-то больше походило на глико-ту-куталью, которое мы с мамой пробовали, когда Масик возил нас на Кипр. Варенье на Кипре называлось «сладость в ложке» и делали его изо всего, что под руку попадало – в ход шли сельдерей, огурцы, инжир, яблоки, арбузы и даже помидоры. Так на вилле «Мармэллата» появилось варенье из сельдерея, из апельсиновых корочек, из мяты, из лепестков роз и из черешни с орехами. Всё это я варила в небольших количествах, потому что не знала – будут ли покупатели на такие деликатесы. Но лично мне понравились все варианты, даже сельдерей заиграл новыми вкусовым оттенками, во что я никогда бы не поверила. Пожалуй, варенье из сельдерея понравился мне больше, чем нежное варенье из лепестков розы.

Сельдерей я сварила вместе с кусочками груши, добавила лимонную цедру, корицу и бадьян в пропорциях, указанных в книге, и получилась такая ароматная вкуснотища, что я сама слопала бы всё это сельдереевое глико-ту до последней ложки, если бы не боялась растолстеть до размеров синьоры Чески.

Варенье, которое предполагалось продавать на ярмарке, я разливала в самые маленькие горшочки и привешивала этикетки, на которых писала название и рисовала улыбающуюся мордочку, цветок или грушу. Рисунки получались, конечно, не высокохудожественные, но миленькие. И то, чем я занималась, нравилось мне всё больше и больше. Это было удовольствие от ручного труда – чего мы, дети цивилизации, были почти лишены.

В самом деле, кто в моём мире сейчас варил варенье разных сортов? Кто рисовал этикетки? В этом не было необходимости. А ведь так приятно любоваться на дело рук своих. Тем более что дело получалось ароматным, вкусным, и сладким.

Для дегустации я подобрала два больших медных блюда, отчистила их до блеска, а Ветрувия пообещала напечь пшеничного хлеба. Сыр мы решили купить в остерии маэстро Зино, и заказали местному плотнику деревянный щит на подставке, на котором было вырезано «Фиоре мармэллата» и две вишенки на одной веточке. Это был мой фирменный логотип. Не фамильный герб, как у синьора Марини, но всё равно симпатично и понятно даже для неграмотных. Кроме рекламного стенда понадобились складной стол, полки, на которых я собиралась расставлять товар, и две скамеечки, чтобы давать отдых ногам.

На время ярмарки мы опять арендовали лошадь и повозку у синьора Луиджи. Я хотела заплатить реальными деньгами, но синьор неожиданно отказался и запросил ещё мятного варенья в качестве оплаты, объявив, что спит после него, как младенец.

То же самое объявил и гробовщик, который умудрился приехать на «Мармэллату» три раза за неделю. Гроб в подарок он не привёз, зато таскал мне калёные орешки, белые булочки, а однажды преподнёс живую гусыню в клетке и двух куриц. Намёков он абсолютно не понимал, и когда я уже открытым текстом сказала, что замуж не собираюсь и подарки больше не принимаю, гробовщик не расстроился, а уехал очень довольный, повторяя на разные лады, что я похожа на кусучую хорошенькую Пульчетту – блошку, чем окончательно списал себя в тираж. Как будто блоха – это такое лестное сравнение!

Кроме гробовщика из Сан-Годенцо к нам наведались булочник, два банкира, кожевник и три ткача. Всем срочно понадобилось варенье. Покупать они хотели только через меня, игнорируя Ветрувию, и пытались ухаживать – провально, конечно. Ветрувия фыркала, я смеялась, но когда появился синьор Луиджи и предложил мне брак и лошадь с повозкой в придачу, стало уже не до смеха. Я постаралась как можно тактичнее объяснить дорогому синьору Луиджи, что его предложение для меня огромная честь, но я оплакиваю моего дорогого супруга Джианне, и серьёзно подумываю о том, чтобы уйти в монастырь. Синьор пришёл в ужас и принялся уговаривать меня повременить с монастырём. Хотя бы до того времени, как с желчью у него будет всё в порядке.

За пару дней до ярмарки ко мне очень осторожно подошла синьора Ческа и попросила разрешения тоже посетить Сан-Годенцо – с дочерьми, разумеется. Повеселиться на празднике и присмотреть женихов. Второе, разумеется, важнее первого.

Ветрувия была против, настаивая, чтобы семейство Фиоре не отлынивало от работы, но я разрешила три дня выходных и даже выдала своим «работникам» заработную плату авансом – чтобы повеселились на празднике.

– Ты их балуешь, – ворчала Ветрувия, с неудовольствием поглядывая на Миммо и Жутти, которые так и щебетали, восторженно обсуждая, какое веселье их ждёт на ярмарке.

– Отдых нужен всем, – сказала я авторитетно. – Мы же не рабовладельцы. А после отдыха и работа в радость.

– Да неужели? – буркнула Ветрувия. – Они бы нас с тобой на ярмарку точно не отпустили.

– Мы же не они, – заметила я миролюбиво.

Пинуччо, кстати, решил остаться дома, вместе с тётушкой Эа, на ярмарку не пошёл, и всё поглядывал на Ветрувию с надеждой, но моя подруга его взглядов демонстративно не замечала, и достала откуда-то новую юбку и белоснежный передник, чтобы принарядиться.

Я бы тоже не отказалась надеть что-нибудь понаряднее и поновее, но поздно выяснила, что готовой одежды тут не достать, надо покупать ткань и шить самой. На это у меня не было ни времени, ни умения, и я, махнув рукой, отправилась на ярмарку в своей повседневной синей юбке и в тюрбане вместо кружевной косынки, которую гордо водрузила себе на голову синьора Ческа.

В день «икс» с утра пораньше мы с Ветрувией загрузили повозку всем необходимым скарбом, поставили столько горшков с вареньем, сколько уместилось, и отправились в Сан-Годенцо. Семейству Фиоре предстояло идти пешком, и они вышли за пару часов до нас, чтобы успеть к самому началу и найти место, где можно переночевать, потому что планировали задержаться в городе на все три дня ярмарки. Мы с Ветрувией решили, что будем возвращаться вечером на виллу – тем более что весь товар сразу невозможно было увезти. А если дело пойдёт бодренько, то подвозы будут необходимы.

Дороги к Сан-Годенцо были заполнены – мы тащились в веренице повозок, запряженных лошадьми и быками, а были ещё пешеходы, которые шлёпали кто босой, кто в грубых сапогах, кто налегке, кто гружённый мешками и корзинами. Со всех сторон слышался разноместячковый говор, летели названия – Сан-Антонио, Сан-Паоло, Сан-Фелисио, Сан-Маддалена и Грандена, Валькувия, Вальтравалья, Дументина и Поверина

– Народу много, – со знанием дела заявила Ветрувия. – Не как в Милане, но много. Ехали бы ещё поскорее, а то опоздаем к открытию. Хоть бы наше место не заняли…

– Так заплатили же, – напомнила я ей, но моя подруга лишь мрачно усмехнулась.

К открытию ярмарки мы, к счастью, успели. На площадь нас пропустили только после того, как нашли наши имена в списках и проверили расписку, что взнос за участие был уплачен в полном объёме.

Мы привязали лошадь возле остерии «Чучолино», нашли своё место напротив ратуши, перетащили из повозки стол, скамейки и прочее, причём я сильно пожалела, что не взяла с собой Миммо или Жутти – так их можно было оставить охранять повозку. Хорошо, что вовремя появился Фалько со своей сестрой, и мы с Ветрувией оставили его в повозке, а на площади усадили Клариче, которая оказалась бледной, худой девушкой. Она держала лютню, которая казалась больше неё самой, и робко смотрела большими печальными глазами. Я тут же сунула ей кусок хлеба, густо намазанный вареньем, а в ответ на недовольный взгляд Ветрувии сказала, что нам нужны радостные румяные люди, чтобы привлекать клиентов, а ничто так не радует, как вкусная еда с самого утра.

Рядом суетились другие торговцы и ремесленники, толкались, ссорились, о чем-то договаривались, а иногда чуть не дрались – и всё это так походило на театральные постановки, что даже не было страшно. Я сразу и с головой окунулась в эту яркую, пёструю суету, и даже умудрилась так же театрально повздорить с соседним прилавком, когда хозяин попытался под шумок стянуть у нас скамеечку.

Скамеечку я отстояла и заметила, что в нашем ряду почти все торговали вареньем. Сравнивая прилавки, я осталась довольна – наша явно выигрывала по внешнему виду. А уж по качеству товара… Там посмотрим, у кого вкуснее.

На полках я расставила стеклянные бутылки и горшочки с вареньем, развернув их этикетками, на столе расположились блюда с тартинками – тонкими ломтиками хлеба, подсушенного на раскалённой сковороде. До поры до времени я накрыла их чистой тканью, чтобы не засиживали мухи. Рядом красовался рекламный стенд с вишенками, а Фалько уже напевал весёлую песенку под аккомпанемент лютни.

Но вот часы на ратуше пробили восемь раз, а потом раздался звонкий голос трубы – на всю площадь, с переливами. Это означало, что торговля началась.

– Ну всё, дорогие мои, – объявила я своей маленькой компании, – пожелаем нам удачи!