Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1

Глава 24

Утро следующего дня я встретила в прекрасном расположении духа, потягиваясь на своей постели. Лил дождь, но на моё настроение это ничуть не повлияло.

Вчера Марино Марини так и не поговорил с семейством Фиоре, зато сидел и смотрел, как мы с Ветрувией перебираем ягоды, отмеряем сахар, подвариваем их и ставим на холод. Мы болтали, пили чай, пообедали и поужинали с вином и в приятной компании. Адвокат был любезен, мил и галантен, и всё подливал и подливал нам вина. Я пила мало, потому что не любила вино, Ветрувия разбавляла вино водой, разговорчивее не стала, и было видно, что чувствует она себя неуютно.

Зато мне всё нравилось. И хотя я понимала, что мы с усадьбой действуем мошеннически и в сговоре, но так приятно, что Марино Марини никуда не ушёл, а сидит вот здесь, на террасе, говорит всякую чепуху, и мне смешно, потому что шутит он по-настоящему остроумно и смешно, как умный и образованный человек, каких мало даже в моём мире.

И то, что ночью синьор адвокат не прокрался ко мне в спальню (чем я была слегка разочарована, что уж скрывать), лишний раз говорило о его благородстве.

Мечта, а не мужчина. Так и хочется слегка его испортить.

Но утром, припомнив наши вчерашние посиделки, я подумала, что это неправильно – когда женщина из двадцать первого века и мужчина из пятнадцатого так хорошо понимают друг друга. К тому же, у него есть Коза… То есть невеста…

Это неправильно, но так… чудесно.

Потянувшись, я спрыгнула с кровати, распахнула окна и сделала зарядку, мурлыкая под нос песенку. Потом оделась, причесалась и постаралась поэлегантнее завертеть тюрбан на голове, и впервые пожалела, что не послушалась Ветрувию и не прикупила что-нибудь из одежды, понаряднее.

В доме было ещё тихо, и я, не удержавшись, приоткрыла дверь в гостевую комнату. Однажды здесь спал малыш-певец, а теперь спит самый красивый мужчина на свете…

Марино Марини, действительно, спал. И, действительно, был прекрасен во сне, как ангел с полотен Рафаэля, Леонардо и Боттичели вместе взятых. Он был точно таким, как в моих вчерашних мечтах – на белоснежной подушке рассыпались тёмные кудри, губы слегка приоткрыты, между ними поблескивают белоснежные зубы… Будто он и во сне насмешничает.

Тихонько закрыв дверь, я спустилась на первый этаж и попыталась приготовить завтрак. Именно – попыталась. Потому что у меня только и получилось, что сложить в печку дрова, но как я ни старалась, не смогла выбить искру при помощи огнива.

За этим занятием меня и застала Ветрувия.

Подруга выглядела неважно – и дело было вовсе не в синяке. Она сама как-то осунулась, под глазами залегли тени, и взгляд был беспокойный.

– Что ему здесь нужно, Апо? – зашептала она.

Сразу было понятно, о ком речь.

– Я же говорила, – ответила я, старательно лупя камнем о железяку, – решил охранять нас.

– А по-моему, он шпионит за нами, – сердито заметила Ветрувия и спросила: – Ты золу выгребала?

– Что? – переспросила я.

– Золу из печки выгребала? – повторила моя подруга и со вздохом отобрала у меня огниво. – Я ведь уже раз десять тебе говорила, – она принялась доставать из печки сложенные мною поленья, – сначала надо выгрести золу, а потом разжигать.

– Прости, совсем забыла, – покаялась я. – Почему ты думаешь, что он шпионит? Для чего ему это? Он – мой адвокат, защитил меня от Занхи, от того актёра на площади защитил… Да и мы с тобой – не засланцы враждебной страны. Мы с тобой две бедные женщины, которые нуждаются в помощи.

– Не знаю, – Ветрувия с сомнением покачала головой, стоя на коленях возле печки. – Он всё тут осматривает, везде суёт нос… Даже посуду вчера рассматривал…

– Ой, он просто ценитель прекрасного, – отмахнулась я. – Разжигай печь, надо готовить завтрак. Что сегодня сделаем? Может, яичницу с овощами? Всё-таки, мужчина в доме, его надо кормить сытно.

– Хорошо, пусть будет яичница с овощами, – не слишком охотно согласилась Ветрувия.

Пока она занималась печкой, я пробежалась до огорода, вырвала морковку, головку лука и пучок сельдерея, вымыла их колодезной водой и вернулась обратно в дом, после чего с огромным удовольствием занялась готовкой.

Когда Марино Марини спустился к нам (при полном параде, кстати, в белой рубашке и алом камзоле с вышивкой), на столе уже стояли вазочки с вареньем, заваренный чай и нарезанный тонкими ломтями, поджаренный до золотистой корочки хлеб.

– Доброе утро, синьор! – весело поприветствовала я адвоката. – Через пару минут будет готова самая прекрасная яичница, которую вы когда-либо пробовали! Лучше может быть только яичница, приготовленная синьором Зино, но с ним я не смею соревноваться.

– Благодарю, – ответил Марино Марини сдержанно и немного строго, как-то странно поглядывая на накрытый стол, – но сегодня я хочу причаститься, поэтому есть не буду.

Вот так-так. А я старалась, готовила. А он причащаться собрался…

– Разве вы не идёте в церковь? – поинтересовался адвокат ещё строже.

– Нет, – сказала я, пожав плечами. – Зачем в церковь?

– Сегодня Пятидесятница, если забыли, – напомнил мне Марино то, чего я и знать не знала. – В церкви будет праздничная служба. Полагаю, там будут все… добрые христиане.

– Полагаю, что да, – согласилась я с ним. – Но, видите ли, синьор, я принадлежу к другой конфессии…

Теперь на меня уставилась и Ветрувия. Да с таким изумлением, что я слегка перетрусила.

– Вы иудейка? – спросил Марино Марини тоном, каким можно было спросить, не людоедка ли я.

Полиночка, да что же ты тупишь. У них тут на религиозной почве войны происходят, а ты говоришь что-то про иные конфессии. Ещё не хватало, чтобы тебя тут как иудейку Ревекку из «Айвенго» за человека не считали.

– Ну что вы, разве я похожа на иудейку? – попыталась свести я наш разговор на шутку. – Тоже, как и вы, добрая христианка, но у меня столько дел…

– Какие дела могут помешать общению с богом? – произнёс адвокат тоном заправского проповедника.

– Признаться, у меня и праздничной одежды нет… – попыталась я уклониться от подобного общения. – А идти на встречу с Богом в обтрёпанной юбке…

Что-то не слишком я горела желанием топать куда-то в деревню, чтобы побывать на экскурсии в католическом соборе. У меня есть более важные дела, и вообще… Так-то я – православная христианка, меня крестили… А, их же тоже крестят.

– Богу без разницы – в какой одежде его дети предстают перед ним, – сказал Марино Марини с такой строгостью, что я чуть не встала по стойке «смирно». – В конце концов, в этот мир мы приходим, вообще, без одежды.

– Боюсь, меня не поймут, если я появлюсь в церкви в костюме Евы, – призналась я чистосердечно. – Хотя виноградный листочек мне очень бы пошёл, знаете ли…

По взгляду «доброго христианина» был ясно, что смысл сказанного дошёл до него не сразу. Но когда дошёл, бравый герой порозовел щеками, как застенчивая девица.

– И ведь как раз сегодня я не смогу посетить церковь, – сказала я быстро, пока он не успел ничего сказать. – Передайте мои извинения небесам.

– Почему не можете? – требовательно спросил он.

– Вы меня как будто допрашиваете, – улыбнулась я. – Когда женщина говорит, что не может, мужчине надо просто принять на веру её слова. Примите на веру, синьор.

– Не понимаю, что может останавливать вас от исполнения христианского долга, – продолжал упорствовать он.

– Вы адвокат или государственный обвинитель? – упрекнула я его. – Бывают такие дни, когда женщине разрешается не посещать церковные службы. У меня как раз именно такие.

Ветрувия изумлённо открыла рот, а синьор Марини стал красным, как помидор, пробормотал что-то вроде извинений и рванул к выходу.

– Там дождь! Промокнете ведь! – крикнула я ему вслед.

– Душа важнее пятки! – полетело из прихожей.

– Фанатик, – покачала я головой, а потом погладила деревянную стену дома и сказала по-русски: – Если можно, убери дождь, пожалуйста. Подхватит ведь воспаление лёгких…

– Что ты говоришь? – спросила Ветрувия.

– Молюсь, чтобы дождь прекратился, – пояснила я, глазом не моргнув.

Похоже, умение врать становится моей сильной стороной.

Дождь, и правда, почти сразу прекратился, и даже солнце выглянуло. Ветрувия посмотрела в окно, покачала головой и поставила на стол яичницу, которая подпеклась чуть сильнее, чем нужно.

– Слушай, а ты почему в церковь не пошла, если сегодня большой праздник? – спросила я у неё, усаживаясь за стол.

– Да откуда я знала про праздники? – искренне удивилась Ветрувия. – Ческа за этим следит. Сказала бы – так пошла. Но ты же у нас учёная. Я думала, ты знаешь.

– Не знаю, забыла, – в очередной раз соврала я. – Ладно, давай поедим. Не пропадать же такому вкусному завтраку.

Днём мы с Ветрувией были заняты вареньем, наведались к семейству Фиоре, чтобы проконтролировать их работу, поставили ещё десять горшков с черешневым вареньем, но всё время за работой я ловила себя на том, что поглядываю в сторону дороги – не возвращается ли на виллу «Мармэллата» синьор Марини.

Вещи он оставил, так что была надежда, что хотя бы за вещами приехать должен. Но ведь может и прислать кого-нибудь…

Особенно после моих двусмысленных шуточек.

Надо завязывать со своим юмором из двадцать первого века. В пятнадцатом не оценят. Ещё потом и обвинение какое-нибудь состряпают, от дражайшей инквизиции.

Только инквизиции мне не хватало к долгу в десять тысяч флоринов.

День прошёл, наступил вечер, мягкие сумерки окутали сад, дом, а Марино Марини так и не вернулся. За ужином я постаралась не показать, как разочарована, зато Ветрувия болтала, не умолкая, и приговорила остатки вина, которым нас накануне угощал адвокат. Потом она отправилась спать, а я, с тяжёлым сердцем заперев дверь, пошла мыться. В такой жаре я не могла представить, как можно лечь спать, хотя бы не ополоснувшись.

Баня, уже привычно, была затоплена, и оставалось лишь удивляться, почему домик точно так же не растапливал печь, когда я по утрам мучилась с огнивом и трутом.

Я подкинула дров, плеснула на камни настоем смородиновых листьев, и растянулась на полке, позволяя ароматному пару окутать тело точно так же, как сумерки – дом.

Если закрыть глаза, то можно представить, что я в обыкновенной русской бане, у себя на родине, а не затерянная в веках… Одна… Без поддержки… Меня никто не знает, не понимает…

Тут захотелось поплакать от жалости к себе и – немного – от обиды.

Обещал защищать… Передумал, что ли? Или синьорина Коза запретила?..

Ладно, что уж страдать…

Я плеснула ещё воды на камни и блаженно вздохнула, когда горячий пар окутал кожу.

Если некоторые решили поиграть в благородство, а потом передумали, то я точно не буду переживать по этому поводу. И когда увижу этого адвокатишку снова, то и глазом не моргну. И разговаривать с ним буду строго официально.

Дверь резко распахнулась, и я, взвизгнув, подскочила на полке.

На пороге стоял герой моих мыслей – Марино Марини, тот самый, с кем я собиралась глазами не моргать при встрече.

Он был в дорожной куртке, в высоких сапогах и… и с совершенно безумным лицом.

– Что случилось? – спросила я, заплетающимся языком.

В голове сразу пронеслась вереница картин – за мной едет инквизиция, Занха с головорезами уже подбирается к вилле, начался пожар или военные действия со стороны Германии…

Адвокат не ответил. Он смотрел на меня, причем – не в лицо, смотрел долго, а потом хрипло спросил:

– Что вы тут делаете?

– Что я тут делаю? Моюсь, – ответила я, понемногу приходя в себя. – А что вы тут делаете?!

– Я? – повторил он, по-прежнему не отрывая от меня взгляда.

– Нет, я! – передразнила я его, догадавшись, наконец, прикрыть грудь ладонями и забросить ногу на ногу, чтобы не слишком светить прелестями.

– Мне казалось… – наконец и синьор Марино догадался – отвернуться. – Мне казалось, вам нужна помощь.

– Конечно! Спинку потереть! – я не удержалась и прыснула, потому что ситуация получилась нелепая. – Только вы что-то без мочалки и даже сапоги не сняли. А может, виноградный листочек принесли?

Это стало последней каплей, и бесстрашный адвокат вылетел вон пулей. Я быстро ополоснула волосы, окатилась водой сама, завязала на макушке «гульку», набросила рубашку, даже не позаботившись о корсаже и юбке, и вышла из бани, стараясь сдержать улыбку, которая лезла совершенно по-дурацки.

Марино Марини далеко не ушёл – топтался в кухне, при свете одинокой свечи. Выглядел он несколько смущённым, и я решила его подбодрить.

– Не стесняйтесь, – сказала я, остановившись на пороге, – ничего особенного не произошло. Уверена, вы видели в жизни пару-тройку голых женщин. Хотя бы в древнеримских статуях.

Некоторое время синьор Марини посматривал на меня, перекатываясь с пятки на носок, а потом спросил:

– А где вы видели эти статуи?

– Ой, да где только не видела, – отмахнулась я. – Кстати, как прошла праздничная служба? Почему она была такая длинная? Или вы ещё куда-то в праздничный день заезжали? Есть хотите? Ветрувия уже легла, но остались сыр и хлеб… Сейчас чай вам заварю… – я взяла со стола огниво и зависла перед печью, вспоминая, что надо сделать прежде.

Кажется, Ветрувия говорила выгрести золу. И куда её выгребать? И чем?

– Не надо чая, – остановил меня Марино Марини. – Обойдусь сыром и вином.

– А вина не осталось, – сказала я виновато.

– Тогда ничего не надо, я не голодный. Так где вы, говорите, видели статуи, оставшиеся от римлян?

– Дались они вам, – теперь я чувствовала лёгкое смущение.

Но вино-то было привезено для нас, и то, что мы его выпили – это не преступление… А вот чтобы Мариночка укладывался спать голодным…

– Мы вскипятим воду на печке в бане! – придумала я и чуть сама себе в ладоши не захлопала. – Сейчас поставлю в ковшике…

Я убежала в баню, подкинула несколько поленьев и поставила на камни медный ковшик с водой. Когда вернулась в кухню, чтобы закрыть на стол, Марино Марини уже сидел на скамейке возле окна, меланхолично подперев голову кулаком.

– Вы так и не сказали про статуи, – снова напомнил он мне. – Просто если мне память не изменяет, вы говорили, что жили в Милане, а статуи, насколько я знаю, собраны в Риме.

– Вы забываете, что я была актрисой бродячего театра, – нашлась я очень быстро и опять готова была сама себе поаплодировать за находчивость.

– И были в Риме? – уточнил Марино.

– Проездом, – кивнула я, доставая хлеб и сыр, а к ним – черешневое варенье, которое приготовили с Ветрувией только сегодня.

– И проездом заглядывали к Папе Римскому?

– При чём тут он?

– Насколько я знаю, римские статуи находятся в папском дворце. Вот я и думаю, как вы туда попали? Представляли комедию?

– Знаете, – произнесла я с притворным возмущением, потому что было ясно, что я опять попала впросак, – и Папам Римским не чуждо ничто человеческое! А вообще, неприлично спрашивать у женщины о её прошлом, если она не хочет о нём говорить. То, что вы вломились ко мне во время мытья, ничего не меняет, вы мне не муж.

Упоминание о бане сразу отбило у Мариночки охотку расспрашивать о голых статуях, а я задумалась, стараясь не подавать виду, как насторожили меня эти расспросы. Ветрувия не зря подозревает адвоката. Что-то тут не так. Но, с другой стороны, с прежней Апо он виделся мельком, мало ли что показалось при первой встрече, а врать я уже наловчилась. И всегда можно сказать, что у меня провалы в памяти.

– Ездил сегодня к Занхе, – объявил Марино, когда чай был заварен, процежен по чашкам через ситечко. – Договорились о встрече через три дня.

– Почему не завтра? – удивилась я, протягивая ему блюдце, где лежал кусок хлеба с ломтиком сыра, политый вареньем.

– Синьор сказал, что пока не готов встретиться с нами.

– Что это с ним? Не заболел ли? – поинтересовалась я с преувеличенной заботой. – Или вас испугался? Смелости набирается?

– Наверное, собирает армию, чтобы точно ничего не бояться, – усмехнулся Марино мне в тон.

– Кто, вообще, такой, этот Занха? – спросила я. – Что он из себя представляет? То, что он – животное, я уже поняла. Но есть же у этого животного семья, какое-то дело в жизни? Чем он занимается?

– Торгует вином в Рим и Милан, – пояснил адвокат, уплетая мой импровизированный бутерброд с вареньем за обе щеки. – У него виноградник рядом с Локарно. Дело не слишком большое, но процветает. Вино всегда в цене.

– Это верно, – согласилась я. – Винишком, значит, балуется?..

– Не передумали встречаться с ним? Мой вам совет – лучше бы сидели на вилле. И в следующий раз запирайте дверь на ночь.

– Но дверь была заперта!..

– Открыта, – сказал он строго. – Я хотел постучать, и тут её открыло сквозняком. Когда я увидел, что дверь открыта, а потом услышал… хм… стоны… – тут Марино замялся.

– Бедной женщине уже и постонать нельзя, – сказала я, начиная догадываться, кто так любезно впустил адвоката.

– У вас что-то заболело? – он посмотрел на меня с беспокойством.

– К вашему сведению, синьор, женщины иногда стонут и от удовольствия.

Он закашлялся, поперхнувшись, и я заботливо похлопала его по спине.

Прокашлявшись, он посмотрел на меня с упрёком и возмущением, и произнёс негромко, почти шёпотом:

– Но вы же были там совсем одна!

Тут я хохотала минуты три, если не больше. На меня просто напал какой-то дурацкий нервный смех, и я никак не могла остановиться. Пока я смеялась, Марино смотрел на меня без тени улыбки, забыв и про чай, и про варенье.

– О да, я была там одна, – сказала я, вдоволь насмеявшись, – со мной не было домовых, чертей или демонов, я просто мылась и позволила себе пару раз вздохнуть от удовольствия. Потому что расслабиться в бане после честного трудового дня – это одно из удовольствий, синьор, которые женщина может себе позволить в этой жизни. Горячая ванна, вкусная еда, интересная театральная пьеса, а совсем не то, что вы подумали. Добрый христианин.

– Откуда вы знаете, о чем я подумал? – быстро нашёлся с ответом Марино Марини и так же быстро добавил: – Уже поздно, если не возражаете, я отправляюсь спать.

И он почти бегом умчался на второй этаж.

– А если возражаю, то что ты сделаешь? – сказала я, когда адвокат уже не мог меня слышать, и подпёрла голову кулаком, глядя, как пламя свечи отражается на блестящем крае вазочки с вареньем.