Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1

Глава 16

Правильно говорят – не хочешь услышать правду, не спрашивай. И хотя я не знала точно – или усадьба промолчала, потому что не хотела отправлять меня домой, или потому, что это было не в её силах, но осадочек остался. Одно дело – попасть в переплёт и найти верного товарища, и совсем другое – стать пленницей. Кто я? Пленница? Или мне просто не повезло провалиться в прошлое? И что на уме у этой усадьбы?

Как и обещала, я сшила шторы (немного кривовато, правда, но как уж получилось) и повесила их на окна в своей комнате и в комнате Ветрувии.

Ветерок тут же заиграл белыми оборками, словно радуясь обновке, но у меня на сердце было совсем не радостно.

Не помогла даже баня, которую я обнаружила вечером, на первом этаже, в той комнате, где мы с Ветрувией переночевали в первый раз.

Здесь было всё – каменная печь трубой наружу, груда камней, на которые можно было плескать водой, чтобы поддать пару, деревянный полок, окошечко для доступа воздуха. Оставалось лишь заварить мяты, притащить пару тазиков, ковш – и наслаждаться чистотой.

Ветрувия скептически отнеслась к идее мыться в горячей воде в такую жару, и лишь вымыла волосы и наскоро ополоснулась. А я долго сидела на ровненьком, пахнущем свежей древесиной, полке, поддавала пару мятной водой, и думала… что лучше ни о чём не думать. Возможно, дом подскажет, как вернуться. Возможно, я сделаю что-то, что ему нужно, и он отпустит. В любом случае, здесь мало что зависит от меня. А я завишу от этого сада, от этого странного места, от Ветрувии, от обстоятельств… И мне нельзя унывать, опускать руки или жалеть себя. Некогда жалеть. Варенье само себя не сварит и не продаст.

На следующий день мы с семейством Фиоре довели до ума апельсины и черешню, я сняла пробу, одобрила, и варенье разлили по горшкам – естественно, предварительно чисто вымытым, прошпаренным кипятком и высушенным на жарком солнце.

Когда горшки были заполнены под горлышко, я достала припасённую бумагу, которую тоже хорошенько вымыла и выжарила на солнышке. Из бумаги вырезали кружочки по диаметру горшков, аккуратно уложили сверху на варенье и вылили ложечку ароматного сахарного вина из запасов покойного Джианне.

– Так варенье не заплесневеет, – объяснила я Ветрувии, которая смотрела на меня, как на колдунью. – И так варенье станет ещё ароматнее.

У нас получилось двадцать пять горшков с черешневым вареньем и тридцать пять с апельсиновым.

– Итого – шестьдесят горшков, – быстро подсчитала я, – каждый по десять флоринов, Если повезёт продать все, мы получим шестьсот золотых монет. Было бы неплохо, да?

– Как ты так быстро сосчитала? – поразилась Ветрувия. – И мы, правда, за день работы сможем получить шестьсот золотых?

– Если продадим, – напомнила я ей. – Но в Сан-Годенцо мы сможем уехать только завтра. Когда синьор Луиджи соизволит вернуться с именин брата. А пока я приготовлю ему презент…

Мятное варенье я делала строго по рецепту принцессы Гизелы – вскипятила, сняла с огня и оставила до вечера, а вечером снова вскипятила, снова сняла, и так пять раз. Ароматный сироп я процедила через редкую ткань, отбросив травяной жмых и вываренные лимоны, попробовала сама и дала попробовать Ветрувии.

– Это… это… – она не сразу нашла подходящее сравнение. – Это как ветер с гор! Свежо, сладко, прохладно… Откуда ты узнала, что мяту можно варить?

– Прочитала в книге, – пожала я плечами. – К тому же, мята успокаивает. Синьору Луиджи это будет весьма кстати. Даже его лечащий врач это снадобье одобрит.

– Такое варенье стоит больше десяти флоринов, – заметила Ветрувия.

– Пока мы на него арендуем лошадь, – я заткнула глиняную бутылочку с мятным вареньем скомканной бумажкой, пропитанной в том же сахарном вине, и занялась лимонами.

Они были нежными, с тонкой шкуркой, поэтому я посчитала, что вымачивать их слишком долго нет смысла. Сменив воду и поварив их до мягкости шкурки, я сделала сахарный сироп, и осторожно, чтобы не поломать, выложила в него лимонные дольки. После этого нужно было следить, чтобы огонь под тазом еле-еле теплился, чтобы фрукты не булькали, а томились. Примерно через час лимончики потемнели, стали ярко-жёлтыми и солнечными, и я посчитала, что варенье готово.

Его получилось совсем немного – всего один горшок, но я упаковывала его с особым удовольствием. Положила кружок пропитанной бумаги, завязала горловину тканью, и убрала горшок подальше, чтобы не перепутать с черешней и апельсинами. Хорошо бы сделать этикетки, только тратить на них дорогую бумагу было бы слишком большим расточительством. Но и без этикетки лимонное варенье – более чем важный повод, чтобы навестить господина адвоката. Если, конечно, перед этим он навестил «Чучолино»…

Уже в сумерках я и Ветрувия прогулялись до дома синьора Луиджи, который вернулся из Сан-Антонио, и торжественно вручили ему мятное варенье, заверив, что оно не испортится, и будет дарить самые дивные сны.

Синьор долго и подозрительно принюхивался, но варенье взял и разрешил утром забрать лошадь и повозку.

– Завтра узнаем, как там дела у маэстро Зино, – сказала я Ветрувии, когда мы пошли обратно. – Надеюсь, всё сложилось удачно.

Она пробормотала в ответ что-то невнятное.

– А сейчас затопим баню, – размечталась я, – выкупаемся – и спать!

– Зачем купаться каждый день? – удивилась Ветрувия.

– Вообще-то, надо купаться дважды в день. И утром, и вечером.

– Это ты поняла после того, как искупалась в Лаго-Маджоре? – хихикнула она.

– Не напоминай, – я вздрогнула. – Вода там – ледяная. Такая жара, а вода – ледяная…

– Да уж, – согласилась Ветрувия. – У меня аж зубы свело, когда я тебя вытаскивала. Не прыгай туда больше.

– Не буду, – пообещала я. – И вообще… – тут я замолчала, потому что в сиреневых сумерках на дороге показался кое-кто очень знакомый.

Парнишка Фалько бежал, бодро семеня босыми ногами, и размахивал соломенной шляпой, привлекая наше внимание.

– Смотри-ка, – сказала я, толкнув Ветрувию локтем. – Мальчик из Сан-Годенцо…

– С чего это он примчался на ночь глядя?..

– Синьора! Синьо-о-ора! – завопил Фолько, и мы остановились, поджидая его.

Он подбежал, пару раз выдохнул, и выпалил:

– Меня прислал синьор Зино!.. Он просит завтра же привезти ещё варенья!.. Готов платить по десять флоринов за горшок!..

– Подожди ты, не тарахти. Рассказывай по порядку, – велела я ему строго, а саму так и распирало от гордости.

Получилось! Неизвестно, что там произошло, но получилось!

– Значит, Марино Марини пришёл завтракать? – я сразу съехала со своего строгого тона, и чуть не запрыгала от нетерпения.

– Пришёл, синьора! Пришёл! – Фалько вытаращил глаза, и в них читалось прямо-таки священное благоговение. – Он ел в «Чучолино»! И варенье ваше похвалил! И потом пришёл в обед! И сегодня утром – тоже!

– Понравилось, значит, – хмыкнула я. – А сколько мне нервов попортил…

Тут я поймала взгляд Ветрувии. Она смотрела на меня так, будто я мгновенно обросла перьями или обзавелась парочкой лишних рук.

– Завтра повезём продукцию в Сан-Годенцо, – сказала я ей. – Прямо с утра на рассвете и отправимся. Чтобы не оставить синьора адвоката без сладенького.

– Тогда я передам синьору Зино, что вы завтра прибудете, – заявил Фалько.

– Подожди-ка, – остановила я его. – Ты в Сан-Годенцо на ночь глядя собрался?

– К полуночи доберусь, мне не привыкать, – сказал мальчишка с бравадой.

– Нет, так не пойдёт, – перебила я его. – Переночуешь у нас, а завтра увезём тебя в город. Не дело малышам бегать ночью по пустым дорогам.

– Я не малыш! – возмутился он. – Я – мужчина!

– Прости, совсем забыла, – согласилась я. – Ты – мужчина, а у нас – новая партия варенья из черешни, из апельсинов и ещё из лимонов. Мужчина не желает снять пробу? Достаточно ли хорошо для продажи? Заодно расскажешь в подробностях, как Марино Марини уплетал завтрак маэстро Зино.

– Ну, если только варенье попробовать, – заявил Фалько с небрежностью, которая меня совершенно не обманула.

– Но перед вареньем надо обязательно поесть, – подхватила я ему в тон. – Сегодня у нас на ужин вкуснейшая рыба. Ветрувия постаралась. Любишь рыбу?

– Люблю и Ветрувию, если рыба вкусная, – ответил этот нахалёнок, смерив мою подругу пронизывающим взглядом вприщур – явно с кое-кого скопированным.

– Ах ты!.. – возмутилась Ветрувия, но не выдержала и расхохоталась, и я засмеялась с ней вместе.

Дом впустил Фалько без проблем. Правда, сначала я предупредила по-русски, что этот мальчишка – мой друг. Фалько удивлённо покосился на меня и спросил, что я говорю.

– Это греческий, деточка, – ответила я ему. – Молитва. Молюсь, чтобы завтра был хороший день.

– Я вам не деточка, синьора! Я – взрослый мужчина! – снова задрал он нос, и вопрос о молитвах был благополучно забыт.

Вскоре мы сидели на террасе, при свете небольшого светильничка, и на его золотистый тёплый свет летали ночные бабочки – с крылышками, словно вырезанными из коричневого бархата. Фалько уплетал вкусную холодную рыбу под соусом из рубленных оливок и петрушки, а мы с Ветрувией заварили по чашечке мяты и смородиновых листьев, и с удовольствием пили этот зелёный чай вместе с ароматным свежесваренным вареньем.

Досталось варенья и нашему маленькому зазывале, и он, уписывая сладость за обе щеки, в самых ярких красках рассказал нам о визите Марино Марини в остерию «Чучолино».

– Он пришёл такой важный, синьора! – взахлёб рассказывал мальчишка. – Он всегда важный! Мы все обалдели, честное слово! Синьор Зино чуть в обморок не упал, а Тенероне чуть не сжевал полотенце – так переволновался! Весь город сбежался!..

– Прямо-таки весь город? – не поверила я и сунула в рот ложечку черешневого варенья.

– Ну, не весь, половина, – исправился мальчишка, не моргнув глазом.

– Ой, – не поверила я и в половину.

– Ну, вся площадь точно сбежалась, – заверил он меня. – Много собралось людей, плечами толкались. А потом как повалили в «Чучолино»! Чуть дверь не снесли!

– Хорошо, что двери там всегда открыты, – сказала я, подтолкнув Ветрувию локтем.

Мы с ней засмеялись, но Фалько ничуть не смутился.

– Все женщины красивы, как бабочки, но жалят, как пчёлки, – сказал он и вдруг зевнул.

– Да тебе давно спать надо! – запоздало подхватилась я. – Идём-ка, малышам пора на бочок.

Мальчишка даже не стал доказывать, что он не малыш. Ещё бы – пробежаться по жаре от города до виллы, и не известно, сколько он бегал по самому городу. Это слишком для ребёнка, пусть даже он считает себя взрослым. Я уложила Фалько, разомлевшего от сытного и вкусного ужина, в свободной комнате наверху, притащив матрас и подушку.

На случай гостей надо прикупить ещё комплект постельного… Подушку, матрас, одеяло… Самой сегодня придётся спать на тощей подстилке, а это не слишком приятно…

Когда я выходила из комнаты, Фалько уже сладко посапывал.

Ветрувия заканчивала мыть посуду, я принесла с террасы последние оставшиеся на столе блюдца и чашки, и снова поймала странный взгляд подруги.

– Что такое? – спросила я, взяв полотенце, чтобы вытереть вымытые тарелки.

– Да вот думаю… – Ветрувия задумчиво посмотрела на меня. – Как у тебя всё получается? Не было ничего, ты отдала варенье почти даром, пококетничала с адвокатом и трактирщиком – и вот уже варенье по десять флоринов, и большой заказ… Может, ты и не Апо вовсе? Может, ты – ангел, спустившийся с неба?

– Ага, только крылья забыла прицепить, под кроватью лежат, – пошутила я.

Ветрувия хмыкнула и передала мне очередную вымытую тарелку.

На следующий день мы чуть свет отправились в Сан-Годенцо. Повозка синьора Луиджи была загружена до самых бортиков. В ней сидели мы с Фалько, и стояли корзины, с горшками, полными варенья. Между горшками мы напихали сена и тряпья, а один горшок – с лимонными дольками, вываренными в сахарном сиропе, я держала на коленях, чтобы не разбить и не расплескать.

Небо постепенно розовело, но жары ещё не было, и путешествие казалось даже приятным, пусть повозку и подбрасывало на каждой кочке.

Фалько то насвистывал, как певчий дрозд, то принимался петь, как соловей, развлекая меня и Ветрувию, которая правила лошадью.

В Сан-Годенцо мы въехали, когда в городе уже вовсю кипела жизнь. Торопились на работу ремесленники, распахивались окна домов, и болтливые женщины стояли возле колодца, сплетничая и дожидаясь своей очереди, чтобы наполнить вёдра и кувшины.

– Сам Марино адвокато ест на завтрак мармелата!.. – слышалось то тут, то там.

Похоже, весь город теперь распевал эту песенку. И это, по моему мнению, было лучшей рекламой моему варенью.

Я посмотрела на Фалько и кивнула, показывая, что оценила его труды.

– С вас ещё полфлорина, синьора! – разулыбался он.

– Получишь сегодня же, если заключим контракт с синьором Зино, – пообещала я.

Остерия «Чучолино» встретила нас таким многолюдным оживлением, что я подумала – а не так уж и приврал Фалько, рассказывая о дверях, которые чуть не сломали.

Все столики в зале были заняты, и посетители, которым не досталось места, устраивались прямо на мостовой, вытянув ноги, привалившись спиной к каменной стене здания, уписывая крохотные тартинки с сыром и вареньем, и запивая всё это цикорием или мятным настоем.

На террасе расположились синьоры, одетые так, что на мостовой не посидишь – в шелка и бархат. Дубовых столиков было уже три, и на них стояли серебряные блюда с горами поджаристого хлеба, тончайшими ломтиками сыра и мисочками с моим вареньем. Синьоры важно намазывали варенье поверх сыра, положенного на хлеб, и так же важно отправляли всё это в рот, перебрасываясь фразами о погоде и похваливая вид, открывшийся на канал с этого берега.

Маэстро Зино носился по залу, как заведённый, но увидев меня бросился навстречу, расталкивая многочисленных посетителей.

– Варенье привезли? – спросил он вместо приветствия. – Сколько? Только два горшка?

– Остальное в повозке, – ответила я. – Сколько вам нужно?

– Десять… двадцать… Сколько у вас есть? – быстро спросил хозяин.

– Мы привезли двадцать пять, это двести пятьдесят золотых, синьор, – сказала я с достоинством. – Хотелось бы получить деньги сразу. А после к вам придёт мой адвокат, и подпишем договор…

– Пьетро!! – рявкнул маэстро Зино так, что я с перепугу чуть не уронила драгоценные горшки.

Из кухни тут же высунулся Пьетро-Тенероне – запыхавшийся, красный, с капельками пота на лбу и с поварёшкой в руке.

– Замени меня! – снова заорал маэстро Зино. – Синьора Фиоре пришла!

Все в остерии, как по команде, повернулись в мою сторону, и стало почти тихо, только слышался чей-то шепоток в дальнем углу. Даже синьоры на террасе прекратили свою неспешную беседу и вытянули шеи, чтобы меня разглядеть.

– Всем доброго утра, – не растерялась я и раскланялась на обе стороны. – Если что – лучшее варенье только у нас, у Фиоре с виллы «Мармэллата». Принимаем и индивидуальные заказы, удовлетворим самые изысканные вкусы. Оплата договорная.

– У нас контракт, – напомнил маэстро Зино громче, чем следовало, подхватил меня под локоть.

Хозяин «Чучолино» утащил меня с моими горшками в дальний угол террасы, откуда вела дверь в небольшую комнату с окошком, закрытым ставнем. Тут маэстро Зино отцепил от пояса связку ключей, выбрал один и открыл замок, запиравший ещё одну дверь. Мы прошли в ещё одну комнату, где не было даже окна. Маэстро зажёг свечу, и я увидела, что здесь стоит стол, заваленный бумагами.

– Двадцать пять горшков? – спросил маэстро Зино, деловито.

– Двадцать пять, – подтвердила я. – Можете снять пробу с каждого.

– Поверю, – со вздохом сказал маэстро и вытащил из-под стола тяжёлый сундучок.

Для сундучка нашёлся свой ключ, а когда крышка была откинута, обнаружилось, что сундучок до половины наполнен золотыми монетами.

Когда было отсчитано ровно двести пятьдесят монет, получилась приличная кучка золота. Деньги мы пересыпали в мою дорожную сумку, и она сразу тяжело оттянула плечо.

– Скажете потом, сколько варенья у вас уйдёт за пять дней, – попросила я, надевая сумку через плечо, потому что так было легче её нести. – Мы рассчитаем, какое количество горшков вам понадобится, и укажем эту цифру в договоре.

– Два горшка улетели за два дня, – хмыкнул маэстро.

– Посмотрим, как пойдёт дальше, – произнесла я со значением. – Надо расширять ассортимент. Я видела на террасе богатеньких клиентов… Для них можем предложить специалитеты. Я привезу через пару дней. Потрясёте богатеев мятным вареньем и вареньем из лимонов. Может, ещё что-нибудь придумаю.

– Я вам ручки расцеловать готов, дорогая синьора! – сказал маэстро Зино с чувством.

– Поспокойнее, вы имеете дело с честной вдовой, – напомнила я ему.

Два горшка из моих рук перекочевали в кухню, а потом туда же отправились горшки из повозки. Мы перетаскали их с Пьетро, и всякий раз, когда я появлялась в остерии, посетители глазели на меня, как на чудо морское.

Что касается Ветрувии, её просто потрясло количество полученного золота. Сумку я оставила ей, пока перетаскивала горшки, и Ветрувия уселась прямо на неё, прикрыв подолом юбки.

– Как мы поедем обратно с такими деньжищами?.. – зашептала она, лихорадочно блестя глазами, когда я вернулась, отнеся последние горшки. – Надо положить их в банк!

– Положим, но не все, – ответила я ей. – Нам надо сделать несколько покупок, отложить на заработную плату для синьоры Чески и прочих, ещё для аренды лошади и непредвиденных хозяйственных расходов… Ещё десять флоринов, чтобы заплатить адвокату на месяц вперёд, и ещё флорин… Дай-ка его сюда… – я подвинула Ветрувию и достала из сумки флорин.

Фалько крутился возле остерии, дожидаясь, не отправят ли его опять куда-нибудь с поручением. Я поманила его пальцем, и он подошёл.

– Вот флорин, – сказала я, протягивая мальчишке на ладони золотую монету.

– Договаривались на половину, синьора, – ответил он и даже сцепил руки за спиной. – В долг не беру.

– А это не в долг, – ответила я ему. – Это плата за пролонгированное сотрудничество.

– Че-его?.. – вытаращился он на меня.

– Пока ты поёшь известную тебе песню, – объяснила я, подмигнув. – А потом я придумаю что-нибудь новенькое. Главное, береги горло. Не охрипни, соловей.

На его чумазой физиономии сначала отобразилось удивление, потом он нахмурился, а потом расхохотался:

– Понял, синьора, – и проворно забрал с моей ладони монету. – Добро! Придумывайте новую песню, а я спою её так, что она у каждого завертится на языке.

– Привет мамочке! – сказала я прежде, чем он убежал.

– Зачем отдала ему целый флорин? – покачала головой Ветрувия, которая наблюдала за этой сценой из повозки. – Ему и медяка хватило бы. Или серебряной монеты, если ты добрая.

– Добрая, умная, и вообще – спустилась с неба, – пошутила я. – Этот мальчишка, Труви, принесёт нам доход на сто флоринов взамен одного. Вот подожди, когда мы подпишем контракт, то у нас будет постоянный, стабильный доход, а не разовый. А там и вип-клиенты… богатые клиенты подтянутся. Каждому захочется особенного вареньица.

– Ещё больше денег? – наморщила лоб Ветрувия, с усилием соображая и заёрзав на сумке, набитой золотом.

– В два раза больше, в три раза больше, – ответила я ей. – Мы ещё в Милан будем нашим вареньем торговать. Сам герцог Миланский заказы у нас будет делать.

– Небеса святые… – пробормотала Ветрувия и схватилась за сердце.

– А пока надо поговорить с нашим адвокатом, – сказала я и достала из опустевшей повозки самый-самый последний горшок с вареньем – с тем самым, с лимонными дольками. – Подожди меня, я недолго.

Перейдя площадь, я уже знакомым путём поднялась по лестнице в серое здание, где находился кабинет адвоката Марино Марини, и сказала седому привратнику, выскочившему мне наперерез:

– Синьора Фиоре к своему адвокату.

– Третья дверь налево, – напомнил дедок, замирая и глядя мне вслед.

– Имейте в виду, – бросила я через плечо, – синьора Занху я не избивала. Это всё ложь и провокация!

– Э-э… – только и проблеял привратник.

В дверь с табличкой «Марини» я вежливо постучала и заранее изобразила самую приветливую улыбку. К сожалению, открыл дверь снова помощник Пеппино, и моя улыбка пропала даром.

– Синьора Фиоре! – объявил Пеппино, не торопясь пропускать меня внутрь.

– Пусть войдёт, – раздался голос Марино Марини, и я ничего не смогла поделать – сердце у меня сладко ёкнуло.

Прямо как в школьной юности, когда увидишь понравившегося мальчика. А ведь я уже далеко не девочка, и… и просто это всё очень глупо…

Но в кабинет я вошла, и сердце снова предательски задрожало, стоило увидеть господина адвоката. Сегодня он был в чёрной долгополой мантии, и шапочка на голове была чёрная, без вышивки. Чёрный наряд оживляли золотая цепь и белая полоска тонких кружев на воротничке. С ума сойти, как элегантно, строго и… соблазнительно. Так бы и съела, намазав на хлеб вместо варенья.

– Пеппино, оставь нас, – сказал Марино Марини хмуро и поднялся мне навстречу.

Помощник скорчил недовольную физиономию, но сразу же исчез в коридоре и плотно прикрыл дверь. Я еле сдержалась, чтобы не крикнуть ему вслед «уши береги!», а Марино Марини уже подходил ко мне, вскинув голову и скрестив на груди руки.

– Доброе утро, синьор, – сказала я, снова изображая максимально приветливую и милую улыбку. – Рада, что вам понравилось в «Чучолино». Я ведь говорила, что маэстро Зино готовит чудесно…

Но он смотрел на меня без тени улыбки.

– Значит, вот кому я обязан такой славе? – спросил он, почти грозно.

– Вы о чем? – спросила я, хотя сразу всё поняла и улыбаться перестала.

– «Сам Марино адвокато ест на завтрак мармеллата?», – прогремел синьор адвокат. – Признавайтесь, это ведь ваша придумка?