Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1

Глава 30

На следующий день я возвращалась на виллу «Мармэллата» в отвратительном настроении. И дело было не только в мерзких новостях про семейку Фиоре. Дело было в том, что я по своей глупости умудрилась испортить отношения с Марино. Кто там кого первый поцеловал – было уже неважно. Факт – это всё испортило. До поцелуя, хотя бы, можно было оставаться друзьями. Кто мы теперь? Деловые партнёры? Ну да. Только это и остаётся. Получилось так, что я потеряла единственного человека, ради которого можно было потерпеть даже средневековый пятнадцатый век с его бредовыми законами и сомнительной моралью.

Спала я тоже отвратительно, мучаясь то угрызениями совести, то самыми настоящими любовными муками – как за полвека до меня несчастная Джульетта из Вероны, а утром меня ожидали юбки, висевшие на спинке стула – верхняя и нижняя, и повозка с лошадью, которой правил услужливый извозчик.

Юбки были не новые, но чистые и вполне приличные. Надев их, я бросила то, что осталось от моей юбки, в корзину, стоявшую в углу гостиничного номера. Марино позаботился даже о том, чтобы я выглядела, как приличнаяженщина, а не как цыганка с большой дороги.

Меня довезли до самых ворот, прямо как королеву, и даже не спросили платы – видимо, Марино рассчитался сполна и щедро. Рыцарь. Ничего не скажешь. И, положа руку на сердце, я не могла его за это осуждать. Могла только жалеть, что мне не встретился подобный человек в моём мире. И оставалось лишь завидовать синьорине Козе, которая получит в мужья такого прекрасного во всех отношениях человека.

Сад словно почувствовал моё настроение и встретил меня унылым дождиком. В связи с этим медные тазы с вареньем не стояли в рядок на лужайке, и всё семейство Фиоре, скорее всего, сидело во флигеле. Проверять их я не пошла. Хотелось вымыться, поесть и лечь спать, потому что после этой ночи я устала больше, чем после воровских вылазок в здание суда и в дом судьи.

Ветрувия с комфортом расположилась на террасе и уплетала свежий хлеб с вареньем. Подруга ничего не сказала, но сразу остановила взгляд на моей юбке.

– Ту порвала, – ответила я, вяло махнув рукой. – Не спрашивай.

Пока я мылась, стараясь не думать о сладком поцелуе в сундуке и о горьких последствиях, Ветрувия гремела посудой в кухне, и стоило мне выйти, позвала завтракать.

– Не хочу, – ответила я, покачав головой. – Пойду, прилягу. Не бери больше ничего из еды через нашу семейку. Если только куриные яйца. Будем покупать продукты в Сан-Годенцо, сейчас лошадь есть…

– Хорошо, – озадаченно ответила Ветрувия.

Я собиралась хандрить до вечера и всю ночь напролёт, но не смогла. Просто не смогла сидеть и бесконечно жалеть себя. Требовалось занять чем-то голову, руки, мысли, сердце… Едва перевалило за полдень, когда я решительно попросила усадьбу перестать хныкать, и когда дождь закончился, вышла в сад, оглядываясь и уже привычно заправляя подол юбки за пояс.

Из сада я принесла пару тыковок – не слишком больших, но ярко-оранжевых, так что можно было считать их спелыми.

В кухне я вооружилась большим ножом, располосовала тыквы пополам и убедилась, что они достигли максимальной спелости – мякоть почти рассыпалась на волокна.

Ложкой я выскребла эту сухую «макаронистую» мякоть, растрепала на тонкие нити, взвесила и отмерила такое же количество сахара. Когда всё было готово, я попыталась разжечь печь. За этим занятием меня и застала Ветрувия.

– Хорошо себя чувствуешь? – спросила она, отбирая у меня огниво. – На ужин у нас рыба и овощи, холодными поедим, разогревать не надо.

– Хочу сварить новое варенье, – ответила я.

Ветрувия посмотрела на стол, где лежала тыква, и поразилась:

– Из этого?!.

– Ну да, из тыквы. А что тебя так удивляет?

– Да разве же её можно есть? – ещё больше удивилась моя подруга. – Её выращивают только для красоты. Лучше высушим семена и продадим какому-нибудь богачу. Можем продать садовнику герцога Миланского.

– С чего ты взяла, что тыкву нельзя есть? – в свою очередь удивилась я. – Отличный овощ, вкусный, питательный…

– Откуда ты знаешь? – спросила Ветрувия. – Их привезли из Индии года два назад.

– Э-э… – я посмотрела на тыкву.

Почему-то никогда не задумывалась, откуда тыква взялась в Европе. С помидорами и кукурузой понятно – их привезут из Америки. Кстати, а когда открыли Америку? И открыли ли? Вроде бы, открыли… Потому что тыкву вряд ли привезли из Индии… Тыкву готовили на День Благодарения, это я точно помнила из зарубежной литературы. Про Индию не было ни слова.

– В любом случае, её можно есть, – нашлась я, наконец. – Вот увидишь, варенье из неё получится – пальчики оближешь!

– Ну, тебе виднее, – уступила Ветрувия и добавила: – Кстати, я поговорила с Пинуччо и остальными. Сказала, чтобы не рубили сук, на котором сидят. Ты зарабатываешь деньги, мы только-только жить нормально начали… Никто не сомневается, что ты – наша Апо. Ческа только что-то там бурчит. Но её уже никто не слушает. А будет слишком громко бурчать… – тут Ветрувия многозначительно подняла кулак.

Нарочно или нет, но она точь-в-точь повторила жест синьоры Чески, и это было неприятно.

– Очень тебе благодарна, – сказала я серьёзно, – но только не надо никого бить. Это не наши методы.

– Как скажешь, – легко согласилась Ветрувия. – Так что с новым вареньем? Тебе помочь?

Она разожгла печь, мы подварили тыкву в сахаре в течение пяти минут, а потом сняли с огня, поставив на закалку до завтра. Чтобы зря не пропадал жар, напекли тонких лепёшек и с аппетитом поели, макая лепёшки в рыбную подливу и пережидая самый знойный час дня.

На следующий день варенье из тыквы было доварено, приправлено лимоном и корицей, и когда сняли пробу, Ветрувия закатила глаза и приложила руки к сердцу, показывая, каково варенье получилось на вкус.

– Это что-то божественное, – сказала она, выкладывая на хлеб ещё ложечку золотистых полупрозрачных нитей, вываренных в густом сиропе. – Даже не знаю, на что это похоже. Наверное, на манну небесную. Или на волосы ангелов. Они такие же золотистые.

– Фу, неаппетитно! – засмеялась я. – И ты ведь никогда не видела ангелов? Откуда знаешь, какие у них волосы?

– В церкви Марии Каменной, в Локарно есть статуя ангела, – важно сказала Ветрувия, облизывая губы. – У него волосы золотые. И это варенье – оно такое же.

– Пусть будут «Волосы ангела», – согласилась я. – Возьмём пару горшков и увезём маэстро Зино? Пусть предложит покупателям новый специалитет. К тому же, нам всё равно надо прикупить ещё полотна.

Полотно было наглым враньём. Его у нас в запасах лежало в предостаточном количестве. Но я ничего не могла с собой поделать. Город, в котором жил Марино, тянул меня, как магнитом.

Собрались мы быстро, загрузили в повозку мешочки и горшки, и отправились в Сан-Годенцо.

Он встретил нас обычным шумом, суетой и толкотнёй, а ещё – новой песенкой, которую распевали все от мала до велика. Сначала я не обратила внимания на слова, услышав лишь задорный мотивчик, но постепенно смысл песенки дошёл до сознания. Это была песенка… про нас с Марино. Вернее, про нашу встречу в остерии «Чучолино» два дня назад.

Вся улица орала поодиночке и хором:

– Мы в Сан-Годенцо бравые парни!

Нет нас храбрее, нет нас смелей.

Бьём всегда первыми, крепко и больно.

Лучше не лезь к нам, будешь целей!

Даже красавиц бьём мы жестоко,

Бьём их безжалостно, в этом все мы.

Бьем их по щёчкам, по пухленьким щёчкам,

Бьём их по щёчкам… пониже спины.

И наши красотки драчливые тоже,

Красавицы любят дать волю рукам.

Дать оплеуху, дать оплеуху,

Дать оплеуху по нижним щекам.

– Опять горло дерут, деревенщины, – усмехнулась Ветрувия.

– Ага, – промямлила я, внимательно вслушиваясь – не прозвучат ли наши с Марино имена.

А Фалько точно получит пару оплеух по нижним щекам! Потому что ясно, с чьей подачи полетела по городу эта песня!

В остерии нас с вареньем «Волосы ангела» встретили с распростёртыми объятиями. Маэстро Зино, попробовав, бросился меня целовать, но вовремя опомнился, да и я вежливо отстранилась.

– Из чего это? – спросил он, дважды облизнув ложку.

– Из моркови, – Ветрувия опередила меня с ответом. – Мы тонко режем жёлтую морковь, долго вымачиваем в сиропе, а потом варим. Вкусно, правда?

– Божественно! – признал хозяин остерии. – Оба горшка возьму и закажу ещё. Только… – тут он многозначительно замолчал и потёр ладони, словно слегка смущаясь.

– Только? – насторожилась я, и Ветрувия тоже сразу нахмурилась.

– Только не продавайте это варенье Занхе, – произнёс маэстро Зино почти шёпотом. – Продавайте только мне! Я заплачу не десять, а пятнадцать флоринов за горшок.

– Хм… – страсти по Марино пришлось оставить, и я погрузилась в размышления насчёт выгодности данной сделки, а потом назвала свои условия: – Тридцать флоринов за горшок, и специалитет ваш.

– Тридцать флоринов? Помилуйте, синьора! Это же грабёж средь бела дня! – запричитал маэстро, трагически вскинув руки. – Двадцать флоринов.

– Хорошо, – не стала я долго торговаться. – Двадцать флоринов за горшок, Занхе поставок не делаем, но я могу продавать это варенье в баночках на четверть сетье по индивидуальным заказам. И ещё – каждый день вы присылаете на виллу «Мармэллата» провизию для нас с Ветрувией. Не откажусь даже от вашего чудесного барашка, тушёного с мятой. Варенье, знаете ли, отнимает много времени, готовить нам совсем некогда. Да и дрова сейчас так дороги… Доставка ваша, разумеется. Привозите продукты – забираете варенье. Буду снабжать вас этим волшебством бесперебойно.

– Идёт! – маэстро Зино даже секунды не раздумывал.

Мы пожали друг другу руки, и я предложила позвать адвоката Марини, чтобы дополнить уже существующий договор.

– Не надо, синьора, я верю вам без договоров, – торжественно произнёс маэстро Зино. – Обед в счёт заведения! – и он умчался в кухню, пообещав нам лучшую баранину в этой части света.

Я испытала такое глубокое разочарование, что сама себе удивилась. Конечно, подобная договорённость на словах была выгодна только мне, маэстро Зино заведомо ставил себя в уязвимую позицию. Но… но подписание договора было предлогом позвать Марино. Увидеть его. Поговорить с ним. Хотя бы о деле.

– Ничего себе! – присвистнула Ветрувия и взяла меня под руку, уводя к столу. – Толстяка ты прямо очаровала! Даже договора не потребовал, – и она добавила шёпотом, с усмешкой: – Вот глупец.

– Почему же глупец? – ответила я с такой грустью, что Ветрувия посмотрела на меня с удивлением. – Просто он – добрый и честный человек, – продолжала я пободрее и даже постаралась улыбнуться. – Такой всех считает добрыми и честными. Это прекрасно, что он нам доверяет. Доверие не купишь ни за какие деньги.

– А, ну да, – моя подруга с готовностью закивала.

Мы сели за столик у окна, и я передвинула лавку так, чтобы видеть мост, площадь и… адвкатскую контору. Вдруг кое-кто выйдет прогуляться или по делу…

Маэстро Зино притащил нам обед – всё свеженькое, умопомрачительно вкусное, так что мои страдания по Марино Марини стали менее страдальческими.

Набросившись на еду, мы с Ветрувией принялись обсуждать новые сорта варений, потом перешли на обсуждение нарядов дам, проходивших по площади, и сами не заметили, как слишком увлеклись, потешаясь над важными синьорами, которые проходили мимо, гордо задрав аристократические носы.

Я весело смеялась над какой-то очень остроумной шуткой моей подруги, как вдруг над моей головой раздался очень недовольный голос:

– Смеётесь? Уверены, что у вас есть повод для веселья?

Каким-то образом позади меня оказался Марино Марини – как из-под земли выскочил. Но теперь вот стоял рядом, смотрел на меня и очень сурово поджимал губы. Ах, не надо так строжиться, синьор адвокат, я-то знаю, как ваши губы умет сладко…

– Во-первых, добрый день, – сказала я тоже сухо и строго, перенимая его тон и подальше заталкивая мысли о сладких поцелуях.

– Добрый, – произнёс он с такой гримасой, что я невольно привстала с лавки.

– Во-вторых… А что случилось? – спросила я, хлопая глазами и чувствуя себя дурочкой-дурочкой. – И откуда вы здесь? Я же… – тут я указала в окно и снова захлопала глазами.

– Прошёл через чёрный ход, – отрезал Марино. – Пойдёмте, надо пошептаться.

– О-о… – я похлопала глазами на Ветрувию, та незаметно пожала плечами и покачала головой.

Мы с Марино ушли к противоположной стене, где столики были ещё пустыми, потому что посетителей было немного, и они предпочитали сидеть в тени.

– Веселитесь, значит? – свирепо зашептал Марино, сверкая глазами.

Я стояла перед ним, как первоклассница перед директором, и не понимала в чём провинилась.

– Но я же ничего не сделала… – выпалила я первое, что пришло в голову. – Что, и посмеяться нельзя? Это от радости.

– С ума сойти, какой повод для радости! – почти зашипел он. – По вашу душу приехала инквизиция, и вас подозревают в убийстве мужа!

– Но я не убивала!

– Откуда знаете? Вы же ничего не помните.

На секунду мне показалось, что я оглохла и онемела. Не ослепла, потому что продолжала видеть красавчика адвоката. Как я хотела снова его увидеть! Вот, увидела. И что? Лучше бы не видела… Хотя, смысл прятать голову в песок…

– Я многое не помню, но это помню, – сказала я максимально твёрдо. – Мужа я не убивала. Никого не убивала.

– Надо же, – хмыкнул он. – Тут помню, там не помню? Интересно получается.

– Это правда, – быстро сказала я. – А с чего вы взяли про инквизицию? Кто вам это сказал?

– А вы что, их не видели? – Марино наклонился ко мне почти вплотную, воинственно раздувая точёные ноздри. – Два доминиканца прибыли тайно, прячутся в доме судьи из Локарно. Они приехали по вашу душу, синьора Аполлинария. Вам известно, кто такие доминиканцы?

– К-кто? – переспросила я, заикаясь. – Монахи…

– Монахи, которые разбираются с ведьмами и еретиками, – отрезал он. – Вы и это забыли? Ну я напомню. Их называют собаками Господа. В честь святого Доминика, и потому что методы у них, как у собак. Честно говоря, я не знаю ни одного человека, который выжил после того, как попал к ним на допрос.

– Вы что пугаете? – пискнула я, невольно отступая, а он, наоборот сделал шаг ко мне.

Я прижалась спиной к каменной стене и ощутила холодок по всем членам.

– Почему – пугаю? Говорю всё, как есть, – он придвинулся ещё ближе и опёрся ладонями о стену, поставив их по обе стороны от моей головы.

Посмотрев направо, посмотрев налево, я так и не нашла в себе силы посмотреть прямо и пискнула:

– Не напирайте так сильно… Уберитесь… пожалуйста… Что люди подумают?

Сердце бешено застучало, в виски тоже застучало, и даже слабость в коленях образовалась. Господи, ну всё как по книжке… Какая-то Джульетта вместе с Татьяной Лариной в одном флаконе. Кто бы мог подумать, что такое бывает в реальной жизни? То есть в реальной жизни пятнадцатого века, разумеется…

– Разве сейчас это для вас важно – что люди подумают? – грозно поинтересовался Марино и не подумал убраться. – Вам лучше подумать, что будете говорить тем милым святым отцам, что приехали по вашу душу.

– Но почему они приехали? Что я такого сделала?..

– Был донос на вас.

– От Занхи?!

– Нет, не от него. Я разговаривал с ним сегодня, он ничего не знает, – Марино задумчиво нахмурился и слегка ослабил напор.

По крайней мере, от стены оторвался, и я сделала пару шажков в сторонку, чувствуя, как кружится голова от близости некоего мужчины.

– В любом случае, – продолжал этот мужчина, теперь хмуро и задумчиво глядя в окно, – чтобы вами заинтересовалась инквизиция, это должен был быть или очень влиятельный человек, или несколько человек.

– Но кто может меня так ненавидеть? – искренне удивилась я, потихоньку приходя в себя. – Ведь никому ничего плохого не сделала!

Он перевёл на меня взгляд и посмотрел так скептически, так что я сразу вспыхнула:

– Если намекаете на то, что случилось…

– Вы – самая богатая женщина в городе, – перебил меня Марино. – О ваших богатствах уже легенды складывают.

– Да какие богатства?!. Я вам должна, с Занхой не до конца расплатилась…

– А ещё завели счет в банке, купили лошадь, торгуете волшебной сладостью и отправляете товары по всему свету, – закончил за меня адвокат. – Вы знаете, что если инквизиция осудит вас, то доносчику полагается приличная доля ваших богатств?

– Как низко! – я задохнулась от возмущения.

– Остальное заберёт церковь. Точнее – орден доминиканцев. Поэтому инквизиция будет очень стараться, чтобы признать вас виновной.

Конечно же, про средневековую инквизицию я слышала – в школе ещё проходила, а потом изучала в университете. Но лично никогда не сталкивалась. Да и не желала бы столкнуться.

– И… что теперь делать? – спросила я голосом монашки. – Что они мне предъявляют?

– Пока не знаю, – угрюмо ответил адвокат. – Но лучше бы вы вспомнили всё и заранее покаялись. Чтобы потом не было слишком поздно.

Когда в тот день мы с Ветрувией возвращались домой, я была задумчивой и молчаливой, и моя подруга в конце концов не выдержала:

– Ну, говори! – потребовала она, когда мы были на полпути к вилле. – Красавчик сделал тебе непристойное предложение, и ты не знаешь – принимать или нет?

– О чём ты?! – так и подскочила я.

– Об адвокате, – невозмутимо подсказала Ветрувия, оглянувшись на меня через плечо. – Только не говори, что вы обсуждали деловые вопросы, пока он тобой стену в остерии обтирал! – и она засмеялась.

– Ты удивишься, но обсуждали именно деловые вопросы, – ответила я, напомнив себе, что Ветрувия – обыкновенная крестьянка из средних веков, поэтому не надо обижаться на её грубоватые шутки. – Синьор Марино – благородный и честный человек. У него невеста, и он хранит ей верность…

– Да оставь ты эти сказки! – тут уже моя подруга расхохоталась во всё горло. – Верность он ей хранит! И очень благородно бегает за тобой, и штаны у него очень благородно топорщатся! Спереди, – тут она показала мне кулак с поднятым торчком большим пальцем и снова расхохоталась.

– Тру-уви! – протянула я, укоризненно, сама не зная – обидеться или рассмеяться. – Я же честная вдова…

– Ладно, если считаешь, что выгоднее водить его за нос – води, – добродушно согласилась она.– Некоторым мужчинам именно это и нужно. Дашь им – сразу охладеют, а если подолом вертеть и скромницу строить, то они как с цепи срываются. В этом ты всегда была хитрюгой, так что делай, как знаешь. Я тебе полностью доверяю.

Слова Ветрувии не успокоили, а ещё сильнее растревожили.

Что я знаю о настоящей Апо? Да ничего не знаю! И она вполне могла отравить своего мужа. И вполне могла иметь кучу любовников. И один из таких любовников мог убить её… Но зачем это любовнику? Проще было бы жениться на вдове…

Я совсем запуталась.

А тут ещё эти доминиканцы, очень некстати. Как раз когда дела с вареньем пошли в гору. Дали бы жить и работать!.. Так нет же… Всё кому-то чужое счастье покоя не даёт…

Счастье…

Неужели, тут я счастлива?..

Нет, нет. Здесь невозможно быть счастливой. В этом диком, варварском, жестоком, закоснелом и невежественном мире. Умным людям, гуманным, цивилизованным здесь не рады. Моя жизнь – она в другом месте. В другом мире…

Но что такое жизнь, как не настоящее? Прошлого уже нет, будущего может не быть, и существует лишь то, что есть сейчас. Вот этот момент, который я переживаю. Эта пыльная дорога, по которой трясётся телега, эти мягкие южные сумерки, мой сад… мой адвокат…

Марино сказал, что попытается ещё что-нибудь разузнать, велел мне сидеть тише бабочки и, по возможности, не выезжать с виллы. Если выяснится что-то важное, то пришлёт Фалько или письмо. Так что мне оставалось лишь ждать и надеяться на лучшее.

Вечер я благополучно прохандрила и даже немного всплакнула, когда легла спать. Но утро следующего дня началось бодро, приехали сразу десять заказчиков из Сан-Годенцо и двое из Локарно – все желали заказать варенье «Волосы ангела» по спецзаказу.

Некоторые пытались выведать рецепт, обещали огромные деньги, но Ветрувия сразу попросила их вон, пожелав доброго пути с ветерком.

– Проваливайте! Проваливайте! – орала она вслед. – Нечего тут выведывать наши секреты! Свои заимейте!

Новый сорт варенья набирал обороты, и я даже не ожидала, что варенье из тыквы будет популярнее, чем благородное варенье из вишен или апельсинов. Но это для учительницы из русского городка апельсины были экзотикой, а для местных жителей такой экзотикой была тыква, которую только-только начали разводить в богатых садах. Да и то в качестве украшения клумб.

Три дня мы работали не покладая рук, ничего не происходило, и я понемногу успокоилась – может, ничего страшного. С чего Марино взял, что доминиканцы приехали по мою душу? Мало ли богатых людей в округе, у которых кому-то захотелось отнять денежки? Да и может, эти монахи – честные и набожные люди. Есть же среди монахов такие? Должны быть…

Вечером третьего дня, после того, как были погашены все жаровни, отдраены все медные тазы, после того, как мы с Ветрувией поужинали и вымылись в бане, я вышла на террасу, чтобы просушить перед сном волосы и полюбоваться засыпающим садом.

На столе горела всего одна свечка, и вокруг пламени летали глупые мотыльки – чёрные, с бархатистыми крылышками, и белые – с крылышками блестящими, как будто вырезанными из атласа. Я лениво прогоняла их, чтобы не опалили любопытные усики, но мотыльки всё равно летели на огонь. Глупые, глупые…

Но сердце сразу сладко защемило, вспомнился Марино Марини, вспомнился наш поцелуй в сундуке… Я вздохнула, подпёрла голову, мечтательно уставилась в темнеющие кущи апельсиновых деревьев, и прочитала нараспев:

– В ту ночь мы сошли друг от друга с ума,

Светила нам только зловещая тьма…[1]

Мне казалось, это тягучее, тяжёлое стихотворение очень подходит тому, что произошло в Локарно, в доме судьи. Я сидела в сундуке с адвокатом и целовалась! Со мной ли это было? Просто не верится…

– Да! Сейчас самое время читать магические заклинания! – прошипел герой моих мечтаний и вынырнул из темноты прямо под перильца террасы.

Марино Марини. Живой, настоящий и… очень злой.

– Добрый вечер! – растерялась я, а сердце сразу заплясало тарантеллу. – Что-то случилось?..

– Похоже, с вами всегда что-то случается! – отрезал он. – Выйдите, надо поговорить.

– Может, вы зайдёте? – предложила я и засуетилась. – Сейчас вскипячу чай, достану варенье… Вы пробовали нашу новинку? «Волосы ангела»? Всем нравится…

– Подождите вы со своим вареньем! – чуть не зарычал он. – Выходите! Надо поговорить! Наедине!

– Хорошо, – тут я перетрусила.

Что могло произойти, если адвокат примчался ко мне на ночь глядя? Доминиканцы? Инквизиция? Сам Миланский герцог приехал по мою душу?

Сунув босые ноги в кроссовки, даже не накинув на плечи платок, я выскочила в душистую жаркую ночь в одной нижней рубашке, под которой после бани у меня, разумеется, ничего не было.

Марино схватил меня за руку и утянул в кусты, куда не достигал свет с террасы.

– Слушаю вас, – прошептала я дрожащим голосом.

– Это я вас слушаю! – вскипел он. – Я обошёл все аптеки в округе, и аптекарь из Локарно сказал, что в апреле, как раз за неделю до смерти Джианне Фиоре, какая-то женщина покупала мышьяк. Сказала, что хочет травить крыс. Аптекарь запомнил её, потому что она купила мышьяка совсем немного, для потравки крыс обычно берут больше, и ещё потому, что она была очень красивая. По описанию – так вылитая вы!

– Я? – переспросила я тоненьким голоском. – Не помню такого… Клянусь!

– В какую игру вы играете? – Марино придвинулся ко мне вплотную, и даже в темноте было видно, как дико горят у него глаза. – Зачем вы мне лжёте каждым словом?

– Никогда! – возмутилась я.

– Всегда! – выпалил он мне в лицо. – Я был в Милане, узнавал про вашего мужа. Он был кондитером, не слишком успешным, в основном ездил по герцогству, закупал сырьё и договаривался о поставках. Из Локарно вернулся, объявив, что обвенчался с молоденькой комедианткой. Церковь не назвал, но я её нашел – это церковь в Локарно. Там указана фамилия девицы – Аполлинария Дзуффоло, родом из Милана. Её родители так же родились в Милане, причем, отец – Джерардо Дзуффоло – одно время держал аптечную лавку и даже состоял в гильдии аптекарей. Потом умер, и семья разорилась. Мать тоже умерла. А отец Джерардо Дзуффоло – Ринальдо Дзуффоло – по слухам, служил у прежнего герцога шпионом, оттуда и прозвище Дзуффало – Свистун. И никакого Турина, цыган или дворян в родне Дзуффоло нет и в помине. Женились Дзуффоло тоже на миланских девицах, из простых семей. Одна ваша бабушка была дочерью каменщика, а другая – дочерью портного. Как вы это объясните?

[1] Стихи А.Ахматовой