Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1

Глава 20

Утром я проснулась с тяжёлой головой и совсем разбитая. Хотелось на бочок и ещё подремать, но Ветрувия уже вскочила – бодра и весела, принесла завтрак. Пока я со вздохами и зеваньем одевалась и отправилась умываться, она успела поесть и теперь с удовольствием тянула цикорий из маленькой чашечки, вприкуску с нашим черешневым вареньем.

Я подсела к столу, ещё раз зевнула и вяло ковырнула ложечкой овсяную кашу, щедро сдобренную золотистым сливочным маслом. К каше полагались варёные всмятку яйца, маринованные оливки, ломтики сыра и ветчины, свежевыпеченные булочки и прочие вкусности, что подавали в «Чучолино» благодаря стараниям маэстро повара.

– Положи деньги в банк, – сказала Ветрувия, убедившись, что я совсем проснулась. – Иначе либо всё раздашь, либо их украдут. Я постараюсь вернуться побыстрее, а ты торгуй тихонько, ни во что не вмешивайся.

– Не забудь привезти весы, – напомнила я ей.

– Не забуду. Вещи я оставила в остерии и попросила толстяка за тобой приглядеть. На всякий случай.

– Толстяк – это маэстро Зино или милашка Пьетро? – уточнила я, с трудом проглотив ложечку каши и решив обойтись сегодня бутербродом с сыром и вареньем.

– Зино, – ответила Ветрувия, внимательно наблюдая за мной.

– Отвратительно себя чувствую, – пожаловалась я. – Как будто на кусочки разваливаюсь.

– Да, досталось тебе вчера, – согласилась она. – Накинь хоть косынку на шею. У тебя там такие синяки!

– Вроде бы, он меня и не бил, – я с трудом повернула голову вправо и влево. – Но шея болит…

– Держись от дураков подальше, – посоветовала Ветрувия на прощание.

– Ещё бы они от меня подальше держались, – уныло сказала я сама себе, когда осталась в комнате одна.

Но за окном уже стремительно рассветало, распелись птицы, и надо было делать дела, а не спать. Я сделала зарядку, стало немного веселее, и на площадь я отправилась уже в боевом расположении духа. Если актёришка появится снова, за шею себя хватать я больше не позволю.

Маэстро Зино проявил великодушие и помог мне поставить стол и полку на площади, а потом принёс лавки. К девяти часам появились Фалько с сестрой, я оставила их караулить вещи, а сама быстренько отнесла деньги в банк, получила расписку от служащего, и побежала в остерию, чтобы забрать горшки с вареньем.

В остерии было многолюдно и шумно, посетители что-то с жаром обсуждали, но когда я появилась – дружно замолчали и уставились на меня.

– Всем доброго дня, синьоры, – поприветствовала я их и направилась к лестнице. – Уже ухожу, не обращайте на меня внимания, мне нет дела до мужских секретов, я вас не слушаю.

– Синьора! – окликнул меня маэстро Зино. – Сегодня городская стража нашла того актёра, который напал вчера на вас. Его зовут Сальваторе Каналли, оказывается…

– Зачем его искали? – пожала я плечами. – Я не подавала жалобу. Думаю, синьор Марини разобрался с ним и без жалобы. Хватит с него. С этого… Сальваторе.

– …его нашли мёртвым, – продолжал маэстро в полнейшей тишине. – На берегу канала, прямо под мостом. Кто-то воткнул ему нож в спину.

– М-да, ну и новость, – кивнула я. – Очень жаль, но мне не жаль. После того, что он вчера устроил, туда ему и дорога. Он, наверное, был пьяный. С кем-нибудь ещё повздорил – вот и получил своё. Ладно, мне некогда. У меня там Фалько сторожит стол… – я уже стояла на нижней ступеньке и взялась за перила.

– Сегодня утром арестовали синьора Марини, – перебил меня хозяин «Чучолино», и глаза у него стали огромными, как два флорина.

– Стоп, – тут я остановилась и медленно обернулась.

На меня кроме хозяина остерии смотрели ещё несколько десятков одинаково вытаращенных глаз.

Вот так новость. Прямо всем новостям новость. Да ещё с самого утра. Замечательное начало дня. Замечательное, конечно же, в кавычках.

– Как – арестовали? – переспросила я, строго. – За что?

– Так подозревают, что это он зарезал актёра, – объяснил маэстро Зино и добавил, очень осторожно: – Вчера, вроде как, они из-за вас подрались?

– Подрались – громко сказано, – отрезала я. – Никакой драки там не было. И… и я тут ни при чём. Ладно, мне пора на площадь.

Взбежав по лестнице, я забрала горшки с вареньем, но прежде чем спускаться, прислушалась. Посетители остерии снова болтали – кто во что горазд. Строили предположения, каким образом Марино Марини прихлопнул актёра, какую роль я сыграла в этом… Второе их интересовало куда больше.

– Синьора Варенье – та ещё вишенка, – сказал кто-то из мужчин и хохотнул. – Из-за неё и подраться можно.

– Но у него ведь невеста, – возразили ему. – Синьорина Барбьерри – самая красивая девушка во всём Пьемонте!

– Тут дело не в красоте, – авторитетно заявил первый мужчина, – хотя и вдова – красотка. Но, как говорят, лучше съесть апельсин, чем жевать флердоранж. Так и вдова всегда слаще, чем неопытная девица. Ну, вы понимаете, о чём я.

Раздался хохот, и я готова была вылезти в окно, чтобы не проходить мимо этих болтунов. Ветрувия была права. Сейчас опять начнутся сплетни. Синьора Варенье! Ну и прозвище!

Было слышно, как маэстро Зино прикрикнул, чтобы не распускали языки, ему ответили дружным хохотом, но примолкли, и я, воспользовавшись этим, пулей пролетела по лестнице и выскочила вон.

Как там Мариночка, интересно? Впрочем, он – адвокат. Да ещё и народный герой. Должен выкрутиться. Тем более – зять уважаемых людей… Но если до Козы и её родителей дойдут слухи про интрижку со вдовой? Вдруг решат отомстить и обвинят невиновного?.. Знаем мы эти средневековые суды… Глазом моргнуть не успеешь, как сожгут или утопят. А уж какими методами там добывают показания, знает каждый школьник. Только чем я смогу помочь? Я ведь ничего не знаю о том, что произошло…

Словно в ответ на мои моральные переживания на мосту появился Марино Марини, и я чуть не уронила корзину с горшками варенья.

Сегодня адвокат припозднился, но выглядел ничуть не хуже, чем раньше. По крайней мере, следов пыток и побоев я на нём не заметила.

– Синьор Марини! – кинулась я к нему, не дожидаясь, пока он дойдёт до этого берега.

Мы встретились где-то на середине моста, и я еле отдышалась, прежде чем начать говорить. Адвокат остановился и вежливо дожидался, пока я заговорю

– Всё ли у вас хорошо? – пропыхтела я, поставив корзину и обмахиваясь обеими руками.

– У меня – всё хорошо, – ответил он. – А у вас?

– Благодаря вам – всё чудесно, – заверила я его. – Простите, вчера я не поблагодарила вас за помощь. Столько всего произошло… Я слегка растерялась. Теперь я – ваша должница.

– Вы мне ничего не должны. Я поступил бы так же, окажись на вашем месте любая другая женщина, – сказал он вежливо и с холодком.

– Не сомневаюсь, – закивала я. – Но я рада, что с вами вопрос разрешился… Вы ведь не убивали этого актёра…

– Откуда вы знаете? – он так и впился в меня взглядом.

– Зачем вам его убивать? – улыбнулась я. – Вчера вы его победили, это он мог отомстить вам, а не наоборот.

Кажется, он ожидал услышать что-то другое, потому что прищурился, помедлил, а потом усмехнулся.

– Именно это я и сказал судье в своё оправдание, – сказал Марино Марини.

– Судья поверил?

– Да, синьора.

– Значит, судья умный, – сказала я. – Это приятно.

– Вы так уверены в моей невиновности лишь на основании умозаключений? – спросил он, понизив голос, и наклонился ко мне, заглядывая в лицо.

К чему такое любопытство? И зачем так смотреть? Я – честная вдова, между прочим…

– Мне кажется, подкараулить в подворотне и вонзить нож в спину – это не ваш метод, Марино, – сказала я просто, и просто утонула в его глазах, как если бы бросилась в Лаго-Маджоре во второй раз. – Вы бы так никогда не убили.

Мы стояли посреди моста, и солнце уже золотило серые камни, а люди шли мимо – на тот берег и на этот, но мне показалось, что мир вокруг исчез, потому что Марино Марини стоял рядом и смотрел на меня.

– Вы уверены, синьора? – спросил он негромко. – А как бы, по-вашему, я убил?

– Вы ударили бы в самое сердце, стоя лицом к лицу, – сказала я, чувствуя, как из меня так и лезет счастливая, глупая улыбка.

Потому что сейчас я была удивительно, глупо счастлива. Потому что в глазах Марино Марини мелькнули знакомые огоньки – те, которые не от факелов и не от солнца. И потому что… потому что всё было почти замечательно. Пусть – почти, но замечательно.

– Вы говорите бред, синьора, – сказал Марино и улыбнулся уголками губ.

– Возможно, синьор, – ответила я, заметив эту мимолётную улыбку и обрадовавшись, как ребёнок. – Но кажется, вы со мной согласны.

– Возможно, – ответил он мне в тон и добавил: – Уже почти десять. Не проторгуетесь?

– Ах, да, – вспомнила я о ярмарке и взяла корзину.

Адвокат покосился на горшки с вареньем, но не предложил помочь донести корзину, зато очень любезно спросил:

– Полагаю, вчера был удачный день насчёт торговли?

– Полагаю, в следующем месяце без оплаты вы не останетесь, – ответила я ему, немного разочарованная, что синьор Марини не проявил джентльменских качеств. – А вы за покупками? С самого утра собрались, чтобы никто не успел перекупить?

– Я в кабинет, поработать.

– Так выходной же? – удивилась я. – Какая работа, когда все празднуют?

– Как говорят в наших краях, – усмехнулся он, – пока ты спишь, конкурент увеличивает капитал, – и снова покосился на корзину, когда я переложила её из руки в руку.

– А в наших краях говорят по-другому, – не осталась я в долгу и процитировала синьору адвокату господина Пушкина, Александра Сергеевича, великого русского поэта, о котором итальянский средневековый адвокат и слыхом не слыхивал: – У нас говорят «блажен, кто смолоду был молод, блажен, кто вовремя созрел». Смотрите, состаритесь – и вспомнить будет нечего, кроме просиженных в конторе штанов.

– Какие, оказывается, остроумные жители в Милане, – заметил адвокат и добавил: – Или в Турине?

– И ещё, – я сделала вид, что не заметила его вопросов, – у нас цветы дарят мужчины женщинам, а не наоборот. И когда женщина несёт тяжесть, мужчина помогает ей эту тяжесть донести, а не идёт рядышком налегке.

Намёк был понят, и Марино Марини, чуть поколебавшись, протянул руку. Я с удовольствием передала ему корзину, и мы пошли дальше – рядышком, почти плечом к плечу.

– В наших краях, – произнёс адвокат, чуть растягивая слова, – женщина дарит мужчине цветок, чтобы выказать своё расположение.

– А в наших, синьор, то же самое делают мужчины. Согласитесь, что гулять с цветочками приличнее нежной красавице, а не суровому воину.

Он тихо фыркнул и продолжал:

– А когда мужчина несёт вместо женщины корзину, кувшин или иную поклажу, это означает, что мужчина заботится об этой женщине, и женщина ему либо мать, либо сестра, либо жена, либо… любовница. Как вы думаете, за кого сейчас вас посчитают люди?

Признаюсь, тут мне стало слегка не по себе. Кто разберёт эти их средневековые порядки? Тут даже нельзя помочь без того, чтобы не начались сплетни? Но виду я не показала, и ответила так же строго, как отвечала Димке Перепёлкину, когда он снова ставил на уши весь класс, разглагольствуя о том, что литература никому не нужна, и учить этот предмет в школе – глупое и бесполезное занятие:

– Помочь слабой женщине – долг сильного и нормального мужчины, дорогой синьор. Величие силы в том, чтобы пускать её на благое дело, а не наблюдать, как незнакомая вам старушка надрывается от тяжести только потому, что ей не посчастливилось быть вашей любовницей.

– Ну, вы на старушку совсем не похожи. Сколько вам? Тридцать?

– Вообще, всё это – пережитки прошлого, – я снова предпочла не услышать вопросов. – Я про помощь женщинам, конечно. Может, лет сто назад и было неприлично помогать слабым, но сейчас-то рыцарские времена. Служение прекрасной даме и тому подобное. Сам Петрарка, я думаю, не постеснялся бы помочь Лауре донести корзинку, и не стал бы переживать из-за испорченной репутации. Но если вам стыдно, давайте обратно… – я протянула руку к корзинке.

– Не беспокойтесь за мою репутацию, – вежливо ответил Марино Марини. – Я просто куплю у вас эти горшки. То, что я несу своё собственное имущество, никаким образом ни мне, ни вам не повредит.

– О! – только и сказала я, не зная – радоваться или обижаться.

– Деньги я потом вам пришлю, с собой столько нет, – продолжал тем временем адвокат. – Надеюсь, вы поверите мне на слово, или написать расписку?

– Поверю, – позволила я себе щедрый жест.

– Благодарю за доверие, – Марино изобразил на ходу поклон. – А как вы спали сегодня ночью? Надеюсь, хорошо?

– Отлично, – обрадовала я его. – Спала, не просыпаясь. Без задних ног, как говорят в Милане.

– Вы ведь переночевали в остерии «Чучолино»? – спросил адвокат, очень невинно, поглядывая по сторонам. – Кто-то может это подтвердить?

– Конечно. Ветрувия. Моя родственница. Мы спали даже в одной кровати, потому что другой кровати не было… – тут я замолчала и заглянула ему в лицо снизу вверх. – А почему вы спрашиваете?

– Просто так.

– Просто так ничего не бывает, – не поверила я ему. – Либо вы ревнуете, дорогой синьор, либо считаете, что это я зарезала того актёра?

– А вы к этому точно не причастны? – уточнил он ещё вежливее.

Настроение у меня резко испортилось. Вот умеет же человек парой слов добавить дёгтя в варенье.

– Точно не причастна, – сказала я уже сердито. – Похоже, вы мне не верите?

– Верю, – ответил он. – Адвокат обязан верить своему клиенту. Главное, чтобы клиент был уверен в себе.

– Вы на что это намекаете? Говорила вам и ещё повторю, – начала я горячиться, потому что теперь он смотрел на меня так, будто это я ухлопала незадачливого актёра из прошлого Аполлинарии, – я никого не убивала, и что бы вы там себе ни думали…

– Доброго утра, синьора, – услышала я голос гробовщика.

Он шёл по мосту, в сторону ярмарки, надвинув на лоб соломенную шляпу. Посмотрел на меня грустно и с сожалением, и пошёл дальше, сгорбившись, но я догнала его и придержала за рукав.

– И вам доброго утра, синьор Беппо! – сказала я громко и очень сердечно. – Я не успела поблагодарить вас за смелость, которую вы вчера проявили! От всей души благодарю, что заступились за меня. Так приятно, что в этом городе есть хотя бы два храбреца! – и я при всех, прямо на мосту, расцеловала гробовщика в обе щеки.

Он сразу встрепенулся, развернул плечи и уставился на меня, как на ангела небесного.

– Такая отвага заслуживает особого подарка, – сказала я очень серьезно, краем глаза косясь на адвоката.

Марино Марини наблюдал за нами, остановившись прямо посередине, и совершенно не обращая внимания, что людям приходится его обходить.

– Бедная вдова не может подарить вам ничего ценного, синьор, – продолжала я, пожимая руки синьора гробовщика, – но примите горшочек моего лучшего варенья! Самому герцогу Миланскому не зазорно было бы его попробовать, а достанется оно вам! – тут я отпустила обалдевшего синьора Беппо, подошла к адвокату и забрала у него корзину.

Достав один горшок, я с улыбкой передала его гробовщику. Тот прижал горшок к груди, не отрывая от меня сияющего взгляда.

– На доброе здоровье, синьор, – сказала я и пошла к площади, не оглядываясь.

– Синьора! Синьора Аполлинария! – ожил гробовщик и бросился за мной следом. – Так может вы это… того на этого… – он даже покраснел от удовольствия, и тут же обхватил меня за талию и притиснул к себе. – Может, тогда рассмотрите меня в качестве мужа? Я никому не позволю вас обижать! Тут будьте уверены!

Ну вот. Опять он за своё. Не будь рядом Марино Марини, я бы разобралась с ним так же, как на вилле «Мармэллата» – попросту залепила бы оплеуху, но синьор Марино стоял рядом и смотрел со снисходительной насмешкой, словно наблюдал спектакль про похождения прекрасной Бьянки и отважного Ринальдо с деревянным мечом.

– Синьор Беппо, мы же с вами уже обсуждали, – я высвободилась из объятий гробовщика и выставила вперёд руку, когда он снова полез с чувствами. – Я вам очень благодарна за помощь, но замуж не пойду, так и знайте. Это не входит в мои планы, обдумываю монастырь.

– Монастырь?! – так и возопил гробовщик.

Люди на мосту, замедлявшие до этого шаг, теперь таращились на меня с жадным любопытством.

– Да, монастырь, – повторила я, чувствуя себя настоящей актрисой на подмостках. – Куда ещё податься бедной безутешной вдове? Поэтому не настаивайте, не рвите себе сердце зря, дорогой синьор.

Не прощаясь, я потащила корзину на площадь, и тут меня догнал синьор Марино.

– Вообще-то, это моё варенье, – напомнил он. – Я его купил.

– Вот когда заплатите денежки, тогда оно и будет вашим, – почти огрызнулась я. – А так… вы не вдова, чтобы вам в долг продукты давать.

– Обиделись? – понял он.

– Конечно, обиделась. Я, вот, ни на секунду не поверила, что это вы – убийца. А вы… вы…

– Ладно, не кипите, синьора, – сказал он примирительно. – Верю вам и верю в вашу непричастность. Но будьте осторожны.

Он кивнул мне и ускорил шаг, направляясь к зданию адвокатской конторы. Мне оставалось лишь вздохнуть, глядя, как при каждом шаге упруго колышутся чёрные кудри красавчика Мариночки.

Но были дела поважнее, чем вздыхать по красавчикам.

Фалько и Клариче вовсю развлекали публику музыкальным дуэтом, и когда я подошла к своему прилавку, у Фалько шапочка была полна мелких монеток. Он посмотрел на меня с тревогой, но я махнула рукой, показывая, что это – его законный заработок, и монетки тут же перекочевали в поясную сумочку сестрицы.

Я расставила горшки с вареньем на полках, Фалько завёл песенку про Марино-адвокато, и вскоре я уже принимала первого покупателя.

К обеду я успела продать все остатки, и очень вовремя вернулась Ветрувия с новым товаром. Дело закипело ещё веселее, и к вечеру банк получил очередную кругленькую сумму на сохранение, а я – ещё одну расписку, которую бережно сложила и убрала в кроссовок, к первой, чтобы не потерять.

Ночь мы проспали сладко и спокойно, наевшись деликатесов от маэстро Зино, а утром продолжили торговлю. Третий день прошёл не менее успешно – варенье расхватывали и горшками, и на развес, а несколько богатых синьоров и респектабельных матрон сделали индивидуальные заказы. Просили варенье из розовых лепестков и варенье из сельдерея – «как для Марино Марини». Я записывала заказы угольным карандашиком, с которым была ловчее, чем местными писчими приборами – чернильницей и перьями.

Написать таким карандашиком расписку я не могла, но синьоры давали задаток без расписки, так что мне оставалось лишь поставить сумму задатка против имени покупателя.

В последний вечер ярмарки, распродав последние горшки с вареньем, я отпустила Ветрувию погулять на площади – там устроили танцы, а сама с маэстро Зино уселась за свободный столик, чтобы подсчитать доходы за три дня ярмарки и помочь хозяину остерии с бухгалтерскими учётами.

Счета я вела примитивно, но что знала, то знала – помогла маэстро Зино расчертить листок на две части, выписывая доходы и расходы в две колонки, а потом так же быстро подсчитала общую сумму. Получалось, что остерия нажила чистых барышей в два с половиной раза против потраченного. Я раздухарилась и даже попыталась объяснить, что такое проценты, составив уравнение с делением на сто.

Маэстро Зино чуть удар не хватил от моей учёности, а его помощник даже перекрестился тайком, когда проходил мимо с подносом и тарелками, и мельком заглянул в наши записи.

Народу в остерии было не слишком много – время было позднее, завтра начиналась рабочая неделя, так что люди разбрелись по домам. Особо стойкие выплясывали на площади, а в «Чучолино» сидели трое пьянчужек, уминая под виноградное вино копчёную салаку, и крутился Фалько, с надеждой поглядывая на меня. Он ждал новых поручений, хотя я и оправляла его домой, пообещав нанять и на следующий месяц. Маэстро Зино расщедрился и угостил мальчишку остатками бараньей похлёбки и хлебом с сыром, пока я собирала бумаги.

Всё было тихо, спокойно и даже уютно. Жаль только, что Марино Марини так и не появился на площади. Каюсь, я его высматривала. Пусть даже под ручку с синьорой Козой, но мне хотелось его увидеть.

– Если так пойдет дальше, дорогая синьора, мы с вами в шёлке и бархате ходить будем, – сказал маэстро Зино важно, смахивая со стола невидимые пылинки или крошки. – Вы принесли мне удачу, я этого не забуду.

– Я всего лишь принесла вам идею, – ответила я со смехом, – а удачу вы поймали сами – за хвостик.

Маэстро Зино расхохотался так, что кувшины на столе зазвенели, но тут распахнулась дверь и в остерию ворвались пять человек с замотанными платками лицами и с ножами наголо. Они опрокинули по пути скамейку, схватили за шиворот и вытолкали вон пьянчужек, шикнули на Фалько, и того как ветром сдуло – и всё это в полминуты, я даже не успела встать из-за стола, а маэстро Зино – схватить тесак с прилавка.

Пьетро выглянул из кухни и застыл, подняв руки.

– Что вам надо, синьоры? – мрачно поинтересовался Зино, стрельнув глазами в сторону тесака. – Остерия уже закрывается, приходите завтра.

– А мы не жрать сюда пришли, – отозвался один из мужчин и стянул с лица чёрный платок.

Меня приморозило к стульчику, на котором я сидела, потому что я узнала мужчину – это был один из слуг синьора Занха. Один из тех, кто гонял меня по саду. Дверь ещё раз распахнулась, и появился сам синьор Занха – злой и красный, как переспелый помидор.

– Синьор Занха! – маэстро Зино узнал гостя и слегка расслабился. – Желаете откушать? Похлёбки не осталось, но закуски я вам сделаю – до трёх досчитать не успеете! И есть отменное варенье, смею предложить…

– Варенье оставь себе, скотина, – процедил Занха зубы и двинулся прямо ко мне.

Он подошёл вплотную к столику, за которым я сидела, скрипнул зубами, а потом одним движением сбросил на пол все мои бумаги с карандашиком за компанию.

Карандашик покатился по каменному полу, и синьор наступил на него сапожищем, провернув каблуком. Было слышно, как хрупнул угольный грифель, а Занха наклонился надо мной, уперевшись ладонями в столешницу, и прошипел:

– Где мой эликсир, ведьма? Где мой эликсир бессмертия?