Кондитерша с морковкиных выселок. Книга 1

Глава 28

– Значит, вы считаете, что свекровь вас оговаривает? – продолжил беседу миланский чиновник.

– Считаю, что она просто ухватилась за возможность избавиться от синьоры Аполлинарии, – вместо меня ответил Марино Марини. – Сам факт, что покойный синьор Джианне Фиоре предпочёл оставить всё имущество не матери или родному брату, а жене, о многом говорит.

– О чем же, например? – осведомился аудитор почти вкрадчиво.

– О том, что муж хотел позаботиться о своей жене, – подсказал ему Марино таким же вкрадчивым тоном.

– Он сам сказал вам об этом? – поинтересовался синьор Бьяна-Ковалло. – Я имею в виду покойного Фиоре.

– Да, – ответил адвокат. – И я считаю, что вопросы об этом неуместны. Мы же деловые люди и верим фактам, а не чьим-то фантазиям. А факты таковы, что синьора – одна из самых успешных кондитеров в нашей округе, и кому-то это внезапно не понравилось.

– Я слышал, вы делаете какое-то особое лакомство, синьора? – тут же переменил тему разговора аудитор.

– Ничего особенного, синьор, – поскромничала я, наконец-то вступая в разговор. – Просто вкладываю душу в своё дело… в дело моего мужа… Он хотел, чтобы наше варенье стало знаменитым… Не желаете попробовать? Вот это – экспериментальный образец, – я достала из корзины льняной мешочек, перевязанный верёвочкой, – попробуйте. Все очень хвалят.

– Что это? – заинтересовался синьор Банья-Ковалло.

– Сухое варенье, – объяснила я, развязывая упаковку. – Здесь черешня и кусочки яблок, но мы планируем делать таким же образом и груши, и вишню, и сливы…

– Похоже, вы разбираетесь в этом деле, синьора? – благодушно спросил меня господин Медовый кот.

– Муж меня научил. Он раньше был кондитером в Милане…

Я рассказала, как мой муж решил оставить работу в большом городе, чтобы посвятить себя кулинарному творчеству и спокойно жить на лоне природы, что смерть так некстати вмешалась в его планы, но я стараюсь выполнить все его мечты, хотя свекровь только и хочет, что продать усадьбу и уехать просаживать денежки в Венецию или Флоренцию, а я хочу вести своё дело на благо региона.

– Мы уже сотрудничаем с местными торговцами, – расписывала я, заливаясь соловьём, – торгуем в Милан и Рим, и хотим в ближайшее время расширить производство. Ведь наше варенье – это дополнительный заработок мелким дельцам. Таким как горшечники, ткачи… Мы поощряем региональный труд, кроме того, наш ассортимент – он не только для сильных мира сего, наши варенья могут попробовать и простые люди… Как, например, в остерии «Чучолино». Вы бывали там, синьор? Повар готовит отменные отбивные, а его похлёбка – это просто чудо света!

– Не бывал, но после ваших слов чувствую, что обязан посетить это дивное место, – любезно разулыбался аудитор, взяв предложенный мною мешочек со сладостями и с любопытством заглянув внутрь.

– А вы обосновались в Локарно? – вмешался в разговор Марино. – Гостиница или частный дом?

– Местный судья уступил мне свой дом, а сам с семьёй временно переехал к родственникам жены.

– Могу я предоставить вам своё скромное жилище? У меня дом на берегу канала, там чудесный вид и никто вас не побеспокоит, – тут же предложил адвокат, и я мысленно поаплодировала его подхалимству.

– Благодарю, но лучше мне остаться здесь, – мягко, как ступая кошачьими лапками, отказался синьор Банья-Ковалло. – Здесь есть дела, которые я должен проверить, а ездить из Сан-Годенцо сюда и обратно будет не слишком удобно.

– В таком случае, вы правы, – согласился Марино. – Можно ли сразу узнать, когда синьоре разрешат забрать останки её мужа? Синьор Джианне был добрым христианином, его давно пора похоронить по-христиански.

– Понимаю, и очень огорчен тем, что синьора не может отдать своему почившему супругу последний долг, – сочувственно закивал миланский аудитор. – Но давайте дождёмся опознания тела несчастной женщины? Покойные ждут не только упокоения, но ещё и справедливости, – он аккуратно положил мешочек с сухим вареньем на стол, и я увидела на листе бумаги, оказавшемся как раз под мешочком, имя своего покойного мужа.

Вернее, не своего мужа, но там было написано «Джианне Фиоре». Я прищурилась, напрягая зрение и разглядела продолжение фразы – «умер от…». Увы, дальше строчку закрывал другой листок. К тому же, аудитор снова обратился ко мне, и вглядываться в его рабочие бумаги было уже невозможно.

– Значит, вы утверждаете, что свекровь вас оговаривает из-за корыстных мотивов? – синьор Банья-Ковалло задумчиво потёр переносицу.

– Готова повторить то, что уже сказал мой адвокат, – я потихоньку начала терять терпение. – Но не лучше ли, синьор, если мы с моим адвокатом пока выйдем? Я так понимаю, вы ждёте, что скажет Ветрувия, а беседы со мной вряд ли помогут делу.

Марино Марини кашлянул, аудитор уставился на меня, приподняв брови. Боже, они тут все смотрят на умных женщин, как на чудо морское.

– Если вы не против, я бы хотела присесть и немного отдохнуть, – сменила я тон, потому что разговаривать с раздражением с таким важным господином явно не следовало. – Мы приехали из Сан-Годенцо, путь неблизкий, особенно для слабой женщины… Если я не арестована, конечно.

– Простите, что сразу не предложил вам присесть, – повинился синьор Банья-Ковалло без особого сожаления. – Вы не арестованы и можете подождать… В коридоре.

Ну да. Намёк, что хоть я и формально свободна, фактически мне нельзя выходить из этого хмурого каменного здания. Но хотя бы в коридоре постоять – и то лучше. Чем отвечать на вопросы, боясь сболтнуть что-нибудь не то. Хоть мы, вроде бы, и справились, но что-то беспокоило меня всё больше и больше…

– Благодарю, синьор, – я изобразила неуклюжий реверанс и хотела уже выйти, но тут дверь распахнулась и на пороге появилась Ветрувия.

В сопровождении охраны и очень решительная.

– С чего вы взяли, что та женщина – это Апо? – начала она напористо. – Вы меня простите, конечно, но и мышке понятно, что та дама не может быть Аполлинарией. Вы её руки видели? Они же белые, без мозолей! А посмотрите на руки женщины, которая вынуждена трудиться в поте лица, – она протянула руки ладонями вверх и приказала мне: – Апо! Покажи синьору свои руки! Пусть полюбуется!

Я, слегка стесняясь, тоже развернула ладони. От моего маникюра остались одни воспоминания, пальцы были красные от вишнёвого сока, а на ладошках начали намечаться две мозоли – от лошадиных вожжей.

– Та дама белокожая, как снег на горах! – продолжала возмущаться Ветрувия. – А вы на нас посмотрите, синьор! Мы же чёрные, как мавританки! И как можно опознать человека, если у него лицо напрочь рыбами объедено?!

Тут мне стало слегка дурно, и я судорожно вздохнула.

– Вашу утопленницу мать родная не узнает! – напирала Ветрувия. – Уж будто бы её узнала наша свекровь! Да она дальше носа ничего не видит! Всегда с лошадью синьора Луиджи здоровается!

– Ваша родственница сказала, что опознала одежду, – сказал аудитор, до этого благосклонно и внимательно слушавший гневные слова моей подруги. – И ещё она сказала, что синьора, – тут он сделал указующий жест в мою сторону, – была одета во что-то странное и утверждала, что она – никакая не Аполлинария Фиоре, а называла совсем другое имя.

– А то, что Апо чуть не свихнулась после смерти мужа и побоев, Ческа вам не сказала? – грубо отрезала Ветрувия. – На меня посмотрите, – она ткнула себя пальцев в скулу. – Синяк видите? Моя свекровь драгоценная постаралась. А уж как она молотила бедняжку Апо!.. У той и так с головой не всё хорошо было, а сейчас и вовсе разладилось. Я лично её спасла, когда она собралась топиться, потому что от такой жизни… – Ветрувия резко замолчала и прикусила язык.

– Вы хотели покончить жизнь самоубийством?! – миланский аудитор набожно перекрестился. – Синьора! Я немедленно должен сообщить об этом приходскому священнику! Вас на время отлучат от причастия, и вам необходимо назначить епитимью на усмотрение вашего духовного отца. Кто ваш духовный отец?..

– Э-э… я ещё его не завела, – сказала я, и прозвучало так, будто я говорю о собаке – завела или не завела щеночка. – Видите ли, мы только что переехали…

– Вы здесь уже несколько месяцев, – сделал синьор Банья-Ковалло внушение, – и прежде всего вам следовало позаботиться о том, чтобы подыскать духовного наставника. Кто, как не женщина, нуждается в мудром совете, который направит её по жизни?

– Д-да, вы совершенно правы… – я покаянно наклонила голову.

– Надеюсь, мы свободны? – мрачно спросила Ветрувия.

– Не совсем, – покачал головой аудитор. – Надо прояснить кое-какие моменты. Вы говорите, что тело не принадлежит Аполлинарии Фиоре, ваша свекровь – что это именно она…

– Ческа врёт, – грубо отрезала Ветрувия.

– Приведите остальное семейство, – велел аудитор охранникам.

Было слышно, как возмущается в коридоре синьора Ческа, как хнычут Миммо и Жутти, и как недоумённо ворчит тётушка Эа.

Когда их всех, плюс Пинуччо, завели в кабинет, Ветрувия упёрла кулаки в бока.

– Вы спятили, матушка? – заявила она ледяным тоном. – Какую Апо вы там увидели, хотела бы я знать?

– Это её юбка, – сварливо ответила Ческа, бросая на меня злобные взгляды. – Я помню, как она её штопала!

– Да у нас у всех юбки штопаные! – повысила голос Ветрувия, и я слегка удивилась, но порадовалась переменам – куда только делась робкая, запуганная женщина, которую я встретила на берегу озера. – Мы все штопаные-перештопанные! – Ветрувия схватила подол своей юбки и задрала чуть ли не к глазам свекрови, открыв во все красе сильные, крепкие ноги, нижнюю юбку с белоснежными кружевами, которую я у неё раньше не видела, и новые красные туфли. – Скажите уже, что вам завидно, что Апо подняла наше хозяйство! А у нас теперь и лошадь есть! И повозка! И счёт в банке, к вашему сведению! – Ветрувия разошлась не на шутку. – Мы скоро будем как пчёлы в меду роиться! А тут вы решили оболгать нашу Апо! Повторяю: вы спятили, что ли?!

Я заметила жадные взгляды Миммо и Жутти, которые так и ели глазами обновки Ветрувии. И ещё заметила, как пристально следит за всеми синьор Медовый кот. Вот он посмотрел на меня и улыбнулся, чуть склонив голову.

– Так что, это Аполлинария Фиоре или нет? – вежливо поинтересовался он у синьоры Чески и остальных. – Ваша невестка убеждена, что вы ошибаетесь…

– По правде сказать, я не уверен, что та… женщина – Апо, – сказал Пинуччо, запнувшись. – Там лица нет, а по тряпкам я ничего не понимаю. Вот это – Апо, – он указал на меня.

Ческа смерила его таким взглядом, что он поёжился.

– Ну а синьорины что скажут? – ещё вежливее спросил Банья-Ковалло у Миммо и Жутти.

Те переглянулись и боязливо попятились, когда Ческа уставилась на них.

– Мне тоже кажется, что та – не Апо…– почти шёпотом призналась Миммо и плаксиво протянула: – Матушка, простите…

– А я сомневаюсь, – быстро выпалила Жутти. – Вроде похожи, а вроде и нет…

– Вы что такое говорите!.. – загремела на них мать.

– Потише, синьора, прошу вас, – осадил её аудитор. – Что скажет уважаемая синьора? – он обратился к тётушке Эа. – Вы узнаёте Аполлинарию Фиоре?

– Разумеется, – безмятежно кивнула тётушка Эа. – Вот она, перед вами, синьор. Все наши соседи считают её самой красивой в округе.

– Ты что несёшь, Эа?! – снова возмутилась Ческа. – Какая это Апо? Апо лежит в леднике!

– Ты права, Апо умерла, – так же безмятежно согласилась тётушка.

Миммо хихикнула и тут же присмирела, опустив глаза и надув губы.

– По-моему, всё предельно ясно, – заговорил Марино. – Большинство свидетелей подтверждают личность моей клиентки. Я сам так же удостоверяю, что эта женщина – Аполлинария Фиоре. Если вопросов к ней больше нет, нам хотелось бы уйти.

– Думаю, вопросов к синьоре Аполлинарии нет, – торжественно согласился аудитор и добавил совсем негромко, глядя на меня прищурившись, словно кот: – Пока нет.

– Что насчёт тела моего сына? – заголосила синьора Ческа. – Когда нам дадут похоронить моего бедного мальчика?!

– Обещаю, что решу этот вопрос в ближайшие дни, – синьор Банья-Ковалло сделал знак охранникам, и те мигом выставили Ческу вон.

Остальные поспешили покинуть кабинет сами, и мы вывалились из здания суда шумной голосящей толпой, обращая на себя внимание прохожих. Впрочем, даже из окон высовывались любопытные, слушая, как Ческа ругает меня распоследними словами, а Ветрувия кричит на неё в ответ.

Пинуччо метался между ними, призывая успокоиться, вышел сторож и крикнул ещё громче Ветрувии, что пора бы всем угомониться и убраться, пока не оказались в тюрьме за нарушение спокойствия.

– Вы заметили, что синьор Кот не притронулся к моим сладостям? – спросила я у Марино, воспользовавшись тем, что вокруг стояла сплошная неразбериха.

– И?.. – он пристально посмотрел на меня.

– И на столе у него лежат кое-какие любопытные бумаги, в которые я очень хочу заглянуть, – пошла я напрямик. – Вы должны уговорить своего тестя, чтобы он пригласил синьора миланца на ужин, сегодня же.

– Вы что задумали? – зашипел адвокат, хватая меня за руку.

– Вы отвлечёте аудитора этим вечером, – я была предельно честна, – а я пошарю в его документах. Как думаете, он оставит их в суде или унесёт домой?

– Нет, нет и ещё раз нет! – отрезал он. – Похоже, ваша родственница права! В голове у вас что-то разладилось!

– Там бумаги о смерти моего мужа, – сказала я. – И я должна узнать, что там написано.

– Что бы вы там себе ни придумали, я в этом участвовать не желаю! – дал волю эмоциям Марино Марини, когда мы отправили на виллу моё семейство, и вместе с ними – Ветрувию на повозке, запряженной Фатиной.

Мы же с адвокатом далеко не ушли – остановились в переулочке, выходившем на площадь. Отсюда было хорошо видно здание суда, и здесь я собиралась простоять до вечера, пока синьор Банья-Ковалло не отправится отдыхать после напряженного рабочего дня.

– А вы и не участвуете, – отрезала я, не спуская глаз с выхода из здания, чтобы не пропустить, когда уйдёт аудитор.

Ведь никто не знает, во сколько у миланского чиновника заканчивается рабочий день.

– Ваше дело – организовать синьору достойную встречу, – продолжала я, стараясь не замечать, как гневно горят глаза адвоката. – Можете даже пригласить его в «Манджони», я не обижусь. Единственная просьба, намекните своему тестю, что синьор Банья-Ковалло приехал, чтобы разобраться в неком тёмном деле, в котором замешана некая кондитерша.

– Вы совсем рехнулись? – спросил он грубо. – Зачем такое говорить?

– Затем, что тогда ваш тесть точно не упустит возможности наговорить про меня кучу гадостей и быстренько организует приём и угощение. А мне надо, чтобы синьор аудитор просидел этот вечер в Сан-Годенцо. Не поедет же он туда с сундуком документации?

– Бред какой… – Марино провёл руками по волосам. – Вы хотите залезть в здание суда?! Вы хоть понимаете, что это преступление?

– Ой, да кто меня поймает? – фыркнула я. – Там ни сигнализации, ни видеокамер… То есть охрана там аховая. А мне только и надо – узнать, что не так со смертью Джианне. Вы же этого узнать не можете.

– А я не Господь Бог! – на этот раз огрызнулся он.

– Но у вас есть возможность побыть им на пару часиков, – промурлыкала я, включая всё своё обаяние. – Не волнуйтесь, вам ведь ничего не грозит. Если даже меня поймают – вы ни при чём. Вы были в Сан-Годенцо, а что там творит ваша клиентка – не ваша вина.

– Утешили! – он помолчал и спросил: – Какого чёрта вам понадобились эти записи? Что вы хотите там найти?

– Синьор не попробовал моё варенье, – я загнула один палец, отсчитывая. – Это раз. Синьор не отдал тело Джианне. Это два. История с женским трупом, вообще, подозрительна. Это три. Сдается мне, что Джианне не просто утонул. Его отравили.

– Хм…

Мои догадки Марино принял как-то без особого удивления.

– И кто это мог сделать? – спросил он, помедлив.

– Точно не я! – пожала я плечами, продолжая смотреть на здание суда. – Во-первых, я – добрая христианка. Во-вторых, я понятия не имею, чем можно отравить человека. И, в-третьих, любой здравомыслящий отравитель отравил бы сперва синьору Ческу, чтобы жить спокойно.

Он задумался. Я дала ему время пораскинуть мозгами и принять верное решение. Пусть для Марино Марини моё желание залезть в бумаги миланского аудитора кажется просто сумасбродством, но я понимала, что ситуация гораздо серьёзнее.

Джианне, скорей всего, умер не своей смертью. До этого дня я думала, что настоящая Аполлинария оказалась где-нибудь в другом времени и пространстве – поменялась со мной местами, например. Но теперь я была уверена, что тело бедняги, которое опознавало семейство Фиоре – это именно Апо. Настоящая Апо.

То, что Ветрувия говорила – белая кожа, нежные руки, как у дамы, это могло быть следствием того, что тело долго лежало в воде. Средневековая крестьянка не могла знать такого, а я читала криминальные колонки о подобных случаях. Тело белеет, разбухает, мозоли сглаживаются.

Джианне умер, якобы, упав в воду. Настоящая Апо по странному стечению обстоятельств скоропостижно умерла вслед за своим мужем, и её тело тоже нашли в воде.

И если это были не несчастные случаи коллективного утопления, то рядом находится убийца. Тот самый, который пытался придушить меня в первую ночь моего пребывания в усадьбе.

Да, я чувствовала себя в безопасности под охраной волшебной усадьбы, но получается, что убить меня пытался кто-то из Фиоре. Явно не Ветрувия, потому что у неё было сто возможностей от меня избавиться. Это сделал кто-то из живущих во флигеле. И теперь этот кто-то, скорее всего, понимает, что я – не Апо.

Хорошо это или плохо? Зачем было убивать Джианне и его супругу? Ради наследства? Кто бы наследовал после них? Ческа, разумеется. Но Джианне составил завещание на жену… Кто мог знать, что после Джианне наследует Апо?

Тот, кто составлял завещание.

Марино Марини.

Но я не верила, что он пойдёт убивать каких-то селян из-за жалких десяти тысяч флоринов. Он ссудил мне пять тысяч без процентов. Да и вообще… Марино – рыцарь без страха, хоть и с некоторыми упрёками.

А вот его секретарь мог разболтать…

Но и Джианне мог рассказать о завещании кому-то. Брату, например. Или любимой сестричке.

Правда, когда Марино зачитывал завещание, все были так удивлены… Но могли и разыграть удивление. Ведь после неудачного покушения на меня убийца ничем себя не выдал. Может, он – актёр от Бога…

Если я увижу в документах аудитора, что Джианне умер не от того, что утонул, а был отравлен, то получается очень любопытная картина. Кто-то убивает чету Фиоре, чтобы завладеть наследством. Он уверен, что избавился от обоих, но тело Аполлинарии уносит течением, и тут появляюсь я. Живая и здоровая Апо. Ночью убийца пытается избавиться от Апо. Не получается.

Потом – ни одного покушения. Почему? Я думала, что меня охраняет усадьба. Но возможно, убийца просто увидел, что Апо ничего не помнит и опознать его не сможет. Но сегодня появляется тело утопленницы. В юбке, которую носила Апо. И убийца, скорее всего, понял, что я – не настоящая Аполлинария. Я всего лишь самозванка… И не имею никаких прав на наследство…

Блин, какая-то головоломка…

– Если вашего мужа отравили, мы рано или поздно об этом узнаем, – прорезался, наконец, голосок у Марино Марини. – Так что не надо рисковать. Если вы ни в чем не виноваты, то и бояться нечего.

– Есть чего бояться, – пустила я в ход последний довод. – Я не говорила вам, но меня пытались убить. Задушить ночью подушкой. Мне повезло чудесным образом. Я разбила кувшин, домашние проснулись, убийца сбежал.

– И вы говорите об этом только сейчас?! – потрясенно прошипел адвокат.

– Как-то забылось… – я неопределенно махнула рукой. – Я думала, это мелочь… на почве личной неприязни. Да и я сразу переехала с Ветрувией в дом, ночью туда никто не проберётся, чувствовала себя в безопасности. Но если Джианне был убит, то дело приобретает совсем другой оборот. Не находите? Кто-то убил моего мужа, потом пытался убить меня. Не получилось, и вот уже приезжает миланский аудитор, который не стал пробовать моё варенье. Сомневаюсь, что это потому, что он не любит сладостей. Кто-то хочет избавиться от меня. Я обязана узнать, кто это, чтобы остаться в живых и на свободе, – прозвучало это ужасно трагично, и, похоже, произвело впечатление.

– Да, это существенно меняет дело, – процедил Марино сквозь зубы. – Как жаль, что вы позабыли о такой мелочи. Хорошо, я поговорю с синьором Барбьерри. Прямо сейчас еду в Сан-Годенцо. А вы… – он помедлил и закончил: – Обещайте, что никуда не полезете без меня.

– О! – только и смогла я произнести.

– Там окна высокие, – буркнул Марино, отводя глаза. – Кто-то должен будет вас подсадить.