Любовь как приговор

Глава 10. Правда, которая убивает

Элиана стояла перед высоким зеркалом в позолоченной раме, поправляя прядь волос. Отражение было знакомым и чужим одновременно – та же она, но теперь ей известно, что мир полон древних тайн, а ее любовник – один из них.

В зеркале мелькнуло движение – Дамьен подошел сзади, бесшумный, как тень. Его холодные руки обвили ее талию, губы прижались к оголенной шее чуть ниже линии волос.

Она не вздрогнула. Наоборот, расслабленно откинула голову, подставляя шею, как драгоценность. Ее глаза в зеркале встретились с его золотыми.

– Ты впиваешься… сюда? – она спросила тихо, намеренно вытянув шею, обнажив пульсирующий бугорок яремной вены. Кожа там была тонкой, почти прозрачной.

Его глаза вспыхнули – нечеловеческий огонь голода и желания промелькнул в глубине. Пальцы на ее талии сжались чуть сильнее. Он подавил рычание, которое рвалось из груди.

– Элиана, – его голос прозвучал хрипло, как скрип старого пергамента, – ты меня искушаешь. Опасно.

Быстрым движением он подхватил прядь ее волос и аккуратно уложил их на ее шею, прикрывая уязвимую вену. Шелковистые темные волосы стали барьером между его губами и соблазном.

Она не сопротивлялась, но в ее янтарных глазах светилось не страх, а жгучее любопытство.

– Это… больно? – спросила она, глядя в зеркало на его отражение за своей спиной.

Он тяжело выдохнул, его дыхание прохладным облачком коснулось ее кожи там, где только что были губы.

– Чуть больнее, чем запястье, – признался он честно. – Сильнее поток. Сильнее… все. Но управляемо. Если я контролирую себя.

– На запястье было не больно, – она покачала головой, глядя на едва заметные розовые точки. – Чуть-чуть… укол. И все прошло.

Она повернулась в его объятиях, лицом к нему.

– А после… укуса… можно обратиться?

Ее глаза расширились от внезапной мысли. Она подняла губы, пытаясь разглядеть в зеркале свои клыки.

– Может, я уже вампир? Ты же… пил мою кровь.

Дамьен рассмеялся. Звук был низким, теплым, неожиданно человечным в его вечной прохладе. Он коснулся пальцем ее губ.

– Нет, моя любопытная. Для обращения нужна не только твоя кровь… но и моя. Моя – в тебя. Это обмен. Заклятие древнее. А ты… – он снова улыбнулся, и в глазах его светилась нежность, смешанная с грустью, – ты все еще сияешь своим теплым, смертным светом. Пока что.

Его взгляд стал серьезным.

– А ты… хотела бы этого? Стать… как я?

Элиана задумалась. Она посмотрела на свое отражение – живое, с румянцем на щеках от утра, с теплом в глазах. Потом посмотрела на него – прекрасного, древнего, холодного, хранящего в себе вечную ночь. Вечность с ним… Цена – ее человечность, ее солнце, ее быстротечный, но такой яркий свет.

– Не знаю, – честно ответила она, обвивая его шею руками. – Я… я еще не до конца верю во все это. В вампиров. В вечность.

Она прижалась головой к его груди.

– Это как… жить внутри сказки, в которую вчера еще не верила. Мне нужно время, Дамьен. Просто… побыть с тобой. Вот так. Понять. Прочувствовать.

Он обнял ее крепко, пряча лицо в ее волосах. Его голос был глухим, когда он заговорил:

– У тебя есть время. Все время, которое тебе отмерено. Решать только тебе. Я… я не отниму твой свет, Элиана. Никогда. Если ты этого не захочешь. Это слишком большая жертва. Слишком большая цена.

Они стояли в объятиях перед зеркалом, отражавшим странную пару – девушку из плоти и крови и древнее существо ночи, связанных нитью невероятной, опасной любви. Утро наливалось светом за окнами, но в этой комнате царил свой, особый мир, где вечность и миг могли сплестись воедино. И где у нее ещё было время.

Тишина после его слов повисла густым, сладким нектаром. Она все еще прижималась к его груди, слушая непривычную тишину там, где должно биться сердце. Его холод проникал сквозь тонкую ткань ее ночной сорочки, успокаивающе, знакомо. Его.

– Прочувствовать, – она повторила его слово шепотом, отрываясь от него. Ее янтарные глаза, полные осознания, поднялись к его лицу. Не к глазам – к губам. – Ты можешь… показать свои клыки?

Дамьен замер. Каждая мышца напряглась, как тетива. Показать оружие, часть чудовищной сущности в утреннем свете? Страшнее любой битвы.

– Элиана… – начал он, но теплые подушечки ее пальцев уже коснулись его нижней губы.

– Пожалуйста, – прошептала она. Жажда понять. Прикоснуться к тайне.

Он закрыл глаза. Сдался. Глухой, почти неслышный щелчок в костях челюсти. Клыки. Острые, как бритвы, длиннее, чем она могла представить, белоснежные на бледной коже. Первобытная сила. Смертельная опасность.

Она не отдернула руку. Дрожащие пальцы скользнули по его губе, коснулись гладкой, прохладной поверхности клыка. Исследовали форму, остроту кончика. Дыхание участилось. Глаза расширились не от страха. От любопытства. От принятия.

– Они… красивые, – вырвалось у нее. Она покраснела. – Невероятные. Настоящие.

Дамьен открыл глаза. В золотых глубинах буря – не голода, а облегчения и чего-то теплого, пробивающего лед веков. Она коснулась его сути. Назвала это красивым.

– Опасные, – поправил он хрипло, чувствуя, как клыки шевелятся под ее прикосновением, пробуждая жажду. Он с трудом подавил инстинкт. – Ты не должна…

ТУК-ТУК-ТУК.

Резкий, настойчивый стук в дверь спальни. Оба вздрогнули. Элиана вскрикнула от неожиданности, отпрянув. Дамьен мгновенно втянул клыки, его тело напряглось как пружина, золотые глаза метнулись к двери – острые, хищные.

– Да, войдите?

Голос Дамьена был ледяным, властным, ничего не осталось от нежности секунду назад.

Дверь отворилась. В проеме – Мариус. Его обычно бесстрастное лицо было напряжено до предела, в ледяных голубых глазах горел редкий, яркий огонь тревоги. Он не вошел, оставаясь за порогом, но его поза кричала о срочности.

– Господин. Это срочно.

Дамьен одним плавным движением встал, заслонив собой Элиану. Он взял ее лицо в ладони. Его прикосновение все еще было бережным, но в нем появилась железная решимость.

– Я скоро вернусь, – прошептал он, целуя ее.

Она кивнула. Дамьен вышел в коридор, резко прикрыв за собой дверь. Магнолии в вазе у стены дрогнули от его движения.

– Что случилось, Мариус?

Он уже шел по коридору к лестнице, Мариус – в шаге позади, тенью.

– Айса, – выдохнул Мариус, едва поспевая за стремительной походкой господина. – Ведунья. Срочно требует вас. Сейчас.

Дамьен не замедлил шага. Айса. Имя прозвучало как похоронный колокол. Ведунья, хранительница древних знаний, крови земли и судеб. Она не звала по пустякам. Тем более срочно. Если ее тревога достигла Мариуса и заставила его ворваться так… Значит, дело пахло катастрофой.

– Машину, – бросил Дамьен, уже слетая вниз по мраморной лестнице. – Немедленно.

Черный автомобиль уже ждал у подъезда, двигатель тихо рычал. Они влетели внутрь. Двери захлопнулись. Машина сорвалась с места с визгом шин, растворившись в сером тумане, нависшем над парком.

Машина впилась в сырую землю перед домом Айсы, гравий взлетел фонтаном. Дверь распахнулась еще до полной остановки. Дамьен выпорхнул как черный вихрь. Воздух здесь не просто густой – он вибрировал, как натянутая струна перед разрывом. Запах эвкалипта перебивало тяжелое, медное послевкусие крови – не физической, а пророческой, висящей в самом пространстве.

Дом Айсы был не просто в чаще – он был её сердцем. Гигантские эвкалипты, древние как сам Дамьен, сплелись корнями и ветвями в живые стены и своды. Камни поросли мхом, пульсирующим слабым изумрудным светом. Но сейчас свет был неровным, прерывистым, как аритмия. Листья шелестели не успокаивающе, а шептали предостережения на языке, забытом людьми.

На пороге, под аркой из сросшихся ветвей, стояла Айса. Но это была не та спокойная хранительница древних путей. Ее лицо, испещренное светящимися сейчас кроваво-багровым ритуальными линиями, было искажено гримасой ужаса, застывшей в вечности. Глаза – обычно глубокие озера мудрости – метались, безумные, звериные, полные отражения кошмара.

– Айса!

Дамьен оказался перед ней в мгновение ока, не пробежав расстояние, а сместив его. Золотые глаза пылали ледяным адом, впиваясь в ее безумие.

– Что случилось?!

Ведунья вздрогнула всем телом, словно ее ударили током. Губы задрожали, издавая не звук, а хриплый, кровавый шепот, будто земля выворачивала ей глотку:

– Пролита... Ее кровь... Видела... Ручей алый на снегу вечности...

Она закашлялась, будто давилась видением.

– Что ты видела?! – Дамьен схватил ее за плечи. Его прикосновение было как удар мороза, но она даже не вздрогнула, погруженная в кошмар. – Говори!

Айса выпрямилась, ее глаза сфокусировались на нем с жуткой ясностью. Голос окреп, став металлическим, звенящим, как удар меча о камень.

– Обмен! Ритуал! Ее кровь – ключ! Вытягивает из тебя вечность, опустошает сосуд бесконечности! Твоя кровь – яд! Вытягивает из нее жизнь, иссушает родник! Круг замкнут! Обмен... на уничтожение!

– Черт!

Проклятие Дамьена разбило хрупкую тишину леса. Птицы взметнулись в небо с криками ужаса.

– Ты хотел вечности с ней? Хотел ее обратить? – шипела Айса, ее светящиеся линии пульсировали в такт его ярости.

– Да! – Его ответ был рыком. – Она обещала подумать!

– Не надо было искать! – Айса вскинула руки, и тени от ветвей сложились в гигантский череп над ней на миг. – Узнал любовь? Теперь можешь потерять ее. В ЛЮБУЮ МИНУТУ! Игра начата! Колесо завертелось!

– Я буду осторожен! – Дамьен отпрянул, его аура сгустилась вокруг него видимой черной дрожью. – Не допущу этого ритуала! Никогда!

– Тогда она состарится! – Айса захохотала, и этот звук был страшнее плача. – Сморщится! Поседеет! Истлеет! Как лист осенний! Как ВСЕ смертные!

УДАР! Кулак Дамьена взорвал ствол ближайшего эвкалипта. Древесина взвыла, как живая, раскололась вдоль, из трещины брызнула черная, густая смола, пахнущая кровью и прахом веков. Дерево закачалось, угрожая падением.

– Адриан! – выдохнул Дамьен, отряхивая руку от смолы, его глаза метнулись в темноту леса, ища несуществующего врага. – Если ее обратит Адриан...

Айса закатила глаза, ее смех стих, сменившись ледяным презрением:

– Найди его сначала! Двести лет – ни духу, ни слуху! Призрак! Дым! Пока я не вижу нити их судеб!

Признание вырвалось как стон.

– Но можно попробовать... – Голос Дамьена стал тише, опаснее. Последняя соломинка.

Айса замолчала. Ее светящиеся линии померкли. Она взглянула куда-то вглубь веков, за пределы видимого. Когда она заговорила снова, ее голос был пустым, как эхо в склепе:

— Можно... — Айса медленно покачала головой, и ветви деревьев заскрипели в унисон. — Но результат... неизвестен. Тьма или свет? Жизнь или смерть? Игра в кости с Самими Безднами...

Дамьен резко развернулся, не удостоив ведунью даже кивка на прощание. Его тень взметнулась за спиной, как крыло разгневанной вороны, когда он шагнул в ночь. Дверь хижины захлопнулась с глухим стуком, будто сама судьба отрезала ему путь назад.

Мариус ждал у автомобиля, опершись о дверцу. Его пальцы нервно барабанили по крыше. Он видел, как тень от пророчества легла на лицо хозяина — скулы заострились, губы сжались в тонкую ниточку. «Что сказала Айса?» — вопрос горел на языке, но он не решался спросить. Не сейчас, когда его взгляд был острее серебряного кинжала, а в воздухе вокруг витал запах грозы перед бурей.

Дорога домой превратилась в пытку. Мариус вцепился в руль, стараясь не смотреть в зеркало, где в отражении Дамьен напоминал статую из черного мрамора — холодную и непроницаемую. Только дрожь тени на его лице выдавала внутреннюю бурю.

— Быстрее, — голос хозяина прозвучал как удар хлыста.

Машина рванула вперед. Фары резали тьму, выхватывая из мрака придорожные кривые сосны. Мариус чувствовал каждый вздох за своей спиной. Каждое движение, когда Дамьен сжимал подлокотник, словно пытаясь раздавить в нем пророчество Айсы: "Кровь пролита... Обмен... Состарится и умрет..."

Машина врезалась в подъездную аллею, подбрасывая на ухабах. Она еще не остановилась, когда задняя дверь распахнулась, и Дамьен исчез в ночи, словно его и не было.

Только гравий хрустнул под каблуками.

Только луна дрогнула в луже.

И Мариус остался сидеть, сжимая руль, с одной мыслью: "Что она ему сообщила?"

Дамьен, не пошел сразу к Элиане, он прошел в свой кабинет. Вокруг тяжелая давящая тишина и только треск камина – того самого, что он разжигал для нее, для земного уюта. Теперь его пламя казалось насмешкой.

Он прошел к массивному столу, его движения были резкими. Пальцы, холодные и нечувствительные, нашли скрытый защелкой ящик. Открыл. Вынул тяжелый кожаный фолиант – свой дневник. Тот самый, где несколько ночей назад он изливал муки золотой клетки.

Он швырнул его на стол, раскрыв на чистой странице. Хрустальная чернильница. Гусиное перо. Его рука не дрожала, когда он обмакнул острие в черную, как его вечная ночь, жидкость. Перо скрипело по пергаменту, выписывая буквы с нажимом, рвущим страницу:

"Наша любовь обречена.

Три слова. Исчерпывающе. Как приговор. Айса права во всем. Ритуал обращения – игра в кости со Смертью и Вечностью, где ставка – ее душа. Ее свет может погаснуть навсегда в муках трансформации. Отказ? Тогда я обречен наблюдать, как время, этот жалкий песок в ее песочных часах, утекает. Как морщинки тронут ее кожу. Как огонь в ее глазах померкнет. Как ее тело, такое теплое и живое сейчас, станет холодной землей.

Адриан? Призрак. Мираж. 200 лет тишины. Даже Айса не видит нити. Искать его – все равно, что ловить ветер в пустыне. Безумие отчаяния.

Я нашел ее. Расколол лед веков. Узнал вкус солнца на ее коже. И теперь... теперь я должен смириться, что это солнце неизбежно закатится. Я, Первородный, повелитель теней, бессилен перед временем. Бессилен перед ее смертностью.

Обречена. Да. Но не ее любовь. Моя. Моя вечность теперь – это вечность ожидания конца ее начала. Вечность осознания, что я украл у нее обычную жизнь, обычную смерть, заперев в этой позолоченной тюрьме ради своих эгоистичных чувств. Ради тепла, которого я не достоин.

Что я могу дать ей теперь? Только выбор. Только свободу. Даже если эта свобода будет означать ее уход... или мой.

Он швырнул перо. Чернильная капля брызнула на страницу, как кровавая слеза. Закрыл дневник с таким грохотом, что задрожали стекла в окнах. Прижал ладони к лицу, вдыхая запах кожи и чернил, пытаясь заглушить запах ее – теплый, живой, обреченный. Гнев, отчаяние, бессилие – все смешалось в ледяной ком в груди. Обречена.

Тишина кабинета давила. Только часы отсчитывали секунды ее жизни. Он поднял голову. Золотые глаза, лишенные привычного огня, были пусты. Пора. Пора встретить свой приговор.

Он вышел в коридор. Шел медленно, шаги глухие по ковру. Дверь в библиотеку была приоткрыта. Свет камина вырывался щелью, манил теплом, которое он уже не мог принять.

Она спала. Сидя в глубоком кресле у огня, книжка сползла с колен на персидский ковер. Голова откинулась на спинку кресла, губы чуть приоткрыты. Ресницы отбрасывали длинные тени на щеки. В свете пламени она казалась хрупкой фарфоровой статуэткой. Смертной. Красивой, нежной, временной.

Дамьен замер на пороге. Боль сжала горло так сильно, что он едва не застонал. Вот оно. Его солнце. Его обреченность. Дыхание ее было ровным, тихим. Мирным. И он мог разрушить этот мир.

Подошел бесшумно. Наклонился. Его тень накрыла ее. Он смотрел на нее – на изгиб брови, на беззащитную линию шеи, на пульс, стучащий у виска. Каждый удар – отсчет к концу. Он осторожно, с бесконечной, мучительной нежностью, скользнул руками под нее. Поднял. Она не проснулась, лишь, что-то сказала во сне и инстинктивно прижалась к его холодной груди, ища тепла.

Он нес ее по темным коридорам, как самое драгоценное и самое хрупкое сокровище. В их спальню. Опустил на огромную кровать, укрыл шелковым одеялом, подоткнул края. Она повернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, вздохнула глубоко. Так доверчиво. Так беззащитно перед вечностью, что смотрела на нее его глазами.

Дамьен стоял над ней, силуэтом на фоне слабого света из окна. Его черты были резки, как у горгульи на соборе. В душе бушевала война. Любовь и отчаяние. Желание защитить любой ценой и понимание, что лучшая защита – отпустить.

Он наклонился. Его губы едва коснулись ее виска – холодная печать прощания с иллюзиями.

– Элиана, – его шепот был тише шороха крыла ночной бабочки, но в нем звучала вся тяжесть веков и вся горечь предстоящей потери. – Я дам тебе право выбора. Вечность... или жизнь. Когда придет время... решай. Захочешь стать бессмертной... – голос его сорвался, он сглотнул ком в горле, – ...я уйду.

Он выпрямился. Последний взгляд на ее спящую под одеялом. На ее свет, который он больше не смел осквернять своей обреченной вечностью. Потом он повернулся и бесшумно вернулся в темноту кабинета, где на столе лежал дневник, открытый на роковой странице. А в спальне спала смертная девушка, которой только что подарили страшную свободу и страшное обещание, не слыша скрипа пера Дамьена, выводившего новые строки ледяного отчаяния.