Любовь как приговор

Глава 20. Перерождение

Ночь, казалось, сгустилась до предела, вобрав в себя весь его стон и ее вопли. Время потеряло смысл, растянувшись в бесконечную муку. Только холод камней и прутьев оставался реальным, высасывая последние капли тепла из его смертного тела. Когда предрассветный холод, цеплявшийся за камни подземелья, стал единственным ощутимым изменением, Дамьен дремал, прислонившись лбом к ледяным прутьям решетки, его исхудавшее тело дрожало от усталости и вечного холода. Тяжелый, беспокойный сон прервало осторожное прикосновение к плечу.

– Господин… – голос Мариуса звучал тихо, бережно, но напряженно. – Вам бы… отдохнуть. Хотя бы час. В комнате наверху топят…

Дамьен вздрогнул, открыл запавшие, красные от бессонницы глаза. Взгляд его тупо скользнул по знакомым очертаниям комнаты, замер на свернувшейся калачиком фигуре Элианы на подстилке. Обычное зрелище после приступа ярости. Он мощно потряс головой, отгоняя слабость.

– Нет, Мариус, – прохрипел он, голос севший, но непреклонный. – Я… буду тут. До… конца. Каким бы он ни был.

Мариус молча кивнул, лицо его оставалось непроницаемым, но в глазах – глубокая тень тревоги. Он достал из кармана небольшую бархатную коробочку, вложил ее в дрожащую руку Дамьена.

– Кольцо… готово, господин.

Дамьен механически сжал коробочку, не глядя. Его внимание вдруг напряглось. Тишина. Не рычание, не скрежет, не удары. Неестественная, глухая тишина из-за решетки. Он резко повернулся.

Элиана не металась. Она лежала неподвижно, свернувшись калачиком, как испуганный ребенок. Губы ее шевелились, беззвучно шепча что-то в грязь подстилки. Дамьен прислушался, затаив дыхание. Сквозь тяжелый воздух донеслось:

– …жасмин… и сандал… жасмин… и сандал…

Слова пробились сквозь туман его сознания, как луч. Ее слова. Их запах. Дамьен вскочил так резко, что голова закружилась, схватился за прутья для опоры.

– Элиана? – позвал он, голос предательски дрогнув. – Милая… Элиана?

Она медленно, будто сквозь сон, подняла голову. Глаза… О, Боги, глаза! Не безумные угольки, а большие, ясные, узнающие, заполненные невыразимой тоской и… осознанием. Она медленно поднялась, движения ее были осторожными, робкими, как у новичка, впервые ставшего на ноги. Она не бросилась к решетке с воем или рыком. Она просто… подошла. Тихо. Шаг за шагом.

Остановилась в шаге от прутьев. Взгляд ее не отрывался от его лица. Голос, когда она заговорила, был тихим, хрипловатым от недельного молчания криков, но невероятно человеческим:

– Твой… запах… – она сделала неглубокий вдох, словно впервые ощущая аромат осознанно. – Жасмин… и сандал. Мой… любимый. Всегда…

Она протянула руку сквозь прутья. Тонкую, бледную, испачканную грязью и засохшей кровью, но не с когтями хищника, а с дрожащими человеческими пальцами.

Мариус мгновенно напрягся, сделав предупреждающий шаг вперед.

– Господин, не…!

Но Дамьен уже знал. Знал кожей, знал всем истощенным существом. Опасность улетучилась. Осталась только Элиана. Его Элиана. Он игнорировал предостережение, шагнул вплотную к решетке. Его дрожащая рука медленно, благоговейно коснулась ее ладони, обвила ее холодные пальцы своими теплыми пальцами.

Слеза – огромная, чистая, человеческая слеза – покатилась по ее грязной щеке и упала на их сплетенные руки.

– Дамьен… – ее голос сорвался на полушепоте. – Я… знаю. Что… со мной. Я…

Она замолчала, борясь со словами, со страшной правдой.

– Я… превратилась… в вампира? Правда?

Слезы хлынули из его глаз мгновенно, жгучим, неудержимым потоком. Он прижал ее ладонь к своим губам, целуя грязь, холод, каждую царапину. Поцелуи перемежались с надрывными, срывающимися словами:

– Прости… Прости меня, милая моя… Я… Я не хотел… Я…

Вина его была бездонной, душащей. Он готов был разбиться о эти прутья от тяжести признания.

Но вдруг она сжала его пальцы с неожиданной силой. Глаза ее вспыхнули не яростью, а новым огоньком – ясным, принимающим.

– Нет… – сказала она твердо, перебивая его самобичевание. – Не вини себя. Это… только моя вина. Я… помню. Помню, как ты говорил: «Нельзя». Предупреждал. А я… – ее губы дрогнули, – я настаивала. Подставляла шею… Провоцировала… Глупая. О, Боги, какая я глупая! Прости… прости меня, Дамьен!

И она зарыдала вновь, но теперь это были слезы раскаяния, смешанные с его слезами вины.

Дамьен взглянул на ее искаженное горем лицо, на ее руку, сжимающую его с отчаянной силой признания, и что-то надломилось внутри. Надежда? Прощение? Он не знал. Он знал только, что больше не выдержит этой решетки между ними.

– Мариус! – крик вырвался из его груди, хриплый, повелительный. – Открой! Сейчас же!

– Господин, это опасно! – Мариус непоколебимо стоял на своем, тело готовое к рывку. – Она еще не…

– ОТКРОЙ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ! – Дамьен рявкнул с такой яростью отчаяния, что даже неподвижный Генри у двери вздрогнул. Взгляд Дамьена, полный нечеловеческой воли, встретился с взглядом Мариуса. В нем не было просьбы. Был приказ. Последний приказ повелителя.

Мариус сжал губы, лицо стало каменным. На долю секунды колебание. Потом он резко достал ключ, вставил его в чудовищный замок с лихорадочной скоростью. Щелчок прогрохотал, решетка скрипнула, отъезжая.

Дамьен не ждал. Он рванулся внутрь камеры раньше, чем дверь открылась до конца, едва не сбив Мариуса с ног. Он бросился к Элиане, обхватив ее хрупкое тело руками, прижав к себе со всей силой своей смертной немощи. Она вцепилась в него в ответ, рыдая ему в грудь, ее руки обвили его шею с силой, которая едва не сломала ему ребра, но он не чувствовал боли. Только ее. Только этот миг.

Мариус остался стоять в проеме решетки, непоколебимый как скала. Его глаза, острее стали, сканировали Элиану, готовые к любому движению, к малейшему намеку на опасность. Доверие господина – одно. Его долг – другое. Он будет здесь. Стоять. На страже. Пока последняя тень риска не растает в воздухе этого каменного ада. Пока его господин и его новая клятва будут в безопасности. Даже в объятиях друг друга. Особенно – в объятиях.

Они стояли обнявшись долгие, тихие минуты, в едином силуэте страдания и надежды на холодном полу камеры. Шептались украдкой – обрывки слов о любви, страхе, обещаниях. Слезы смешивались на щеках.

– Я буду тут… столько, сколько нужно, – выдохнула Элиана, впиваясь пальцами в его спину, будто боялась, что он испарится. – Только… не уходи.

– Я буду рядом, – прошептал Дамьен в ее волосы, но в душе бушевал шторм лжи и отчаяния. Рядом? Он собирался бежать! Исчезнуть! Вчера Мариус указал на первые седые нити в его висках – безжалостные вестники старости. Он знал этот путь слишком хорошо. Сотни раз видел, как любовь к смертной красоте превращается в брезгливое терпение, а затем – в тихое отвращение к дряхлеющему телу, морщинам, слабости. Нет. Он не позволит ей видеть это. Не позволит ненавидеть его остаток. Как только она окрепнет… он растворится во тьме.

Он достал бархатную коробочку. Взял ее холодную руку.

– Я… должен тебе кое-что вернуть, – сказал он, стараясь звучать спокойно, надевая кольцо на ее палец. Лунный камень замерцал тусклым, таинственным светом в подземном мраке.

– Я… даже не заметила, что его нет, – удивилась она, рассматривая камень, тень детской радости скользнула по ее лицу. Она подняла взгляд, сияющий благодарностью, притянула его губы к своим в нежном поцелуе, прижалась всей силой своего нового тела.

И вдруг… ее почти мертвое сердце сжалось. Откуда-то совсем близко… стук. Тукий-тук. Тукий-тук. Нерегулярный, слабый, но невероятно громкий в ее сверхчувствительном слухе. Она не поняла. Прислушалась. Еще один стук. И еще…

Кровь ударила в виски волной медного голода. Глаза, только что ясные и любящие, мгновенно наполнились кровавым туманом ярости. Она отпрянула от него, как от раскаленного железа, с диким шипением.

– Нет! – вскрикнул Дамьен, простирая руки, но было поздно.

Звук разрывающейся плоти оглушил подземелье – негромкий, влажный, отвратительный. Вслед за ним – пронзительный, животный вопль самой Элианы. Не от боли, а от ужаса перед тем, что произошло с ней.

Дамьен замер, оцепенев. «Что это?»

Мариус, как тень ярости, рванулся вперед. Железная хватка обхватила Дамьена вокруг талии, вырвала его из камеры с силой, едва не вывихнув плечо, и швырнула на каменный пол коридора. Решетчатая дверь захлопнулась с оглушительным лязгом одновременно с ударом его тела о плиты.

Дамьен поднял голову, захлебываясь пылью и ужасом. Картина в камере приковала его взгляд ледяным кошмаром.

Элиана стояла посередине комнаты, высокая, сотрясаемая конвульсиями ужаса и непонимания. За ее спиной, расправляясь и сжимаясь в судорогах, били воздух КРЫЛЬЯ. Не призрачные тени, не метафора. Плотные, кожаные, огромные, покрытые перьями. Черные, как ночь без звезд, с проступающим синеватым жилкованием. Они размахивали с неуклюжей мощью, цепляясь кончиками за каменные стены, роняя клочья собственной плоти и темной жидкости на пол. Она напоминала огромную, испуганную птицу, попавшую в ловушку, мечущуюся в панике.

– Черт возьми, ЧТО ЭТО?! – проревел Дамьен, вскарабкиваясь на ноги, впиваясь взглядом в невозможное зрелище. – Я за семьсот лет… ничего подобного! Мариус!

Мариус, прижавшийся спиной к решетке, лицо его было пепельным, глаза широко раскрыты от неприкрытого страха. Он тряхнул головой, шепча срывающимся голосом:

– Не… не знаю… Никогда…

– Айса… Нужна Айса… Срочно… Она одна… поймет… – закричал Дамьен.

Генри стоял у стены, неподвижный, как каменный барельеф, его обычно непроницаемое лицо было искажено первобытным ужасом.

Внутри клетки творился ад. Элиана, сама напуганная до истерики собственным телом, пыталась взлететь. Крылья с глухим шумом взметали пыль, поднимая ее на метр от пола, но неуклюжий взмах бросил ее на стену с жутким стуком. Она рухнула на пол, вскрикнув от боли и ярости, снова взмахнула – налетела на потолок, сорвалась, ударившись о каменный выступ. Перья ломались, темная жидкость мазала камни. Она билась, шипела, визжала – дикий, загнанный, не понимающий собственной силы и новых конечностей зверь. Не вампир. Нечто другое. Нечто чудовищное и бесконечно жалкое.

Дамьен бросился к решетке, вцепившись в прутья, его крики тонули в шум ее падений и собственного отчаяния:

– Элиана! Успокойся! Не борись! Я здесь! Я ЗДЕСЬ! Пожалуйста!

Но его голос был лишь еще одним пугающим звуком в ее новом, искаженном страхом мире. Она билась о камни, о прутья, о собственные черные крылья, ища выхода из кошмара, который стал ее плотью.

Только когда последние силы покинули ее, Элиана рухнула на каменный пол, беспомощная и тихая, как сломанная кукла. Ее черные крылья раскинулись вокруг нее, бесполезные и потрепанные, напоминая павшие знамена битвы. Дамьен не отходил от решетки ни на шаг. Его голос, хриплый от отчаяния, звал ее, шептал ее имя, смешивая мольбы с проклятиями себе. Без ответа. Лишь мертвенная тишина и жуткий силуэт в полумраке.

Он припал к прутьям, впиваясь взглядом, пока не различил едва заметный подъем груди. Дыхание! Слабый, нитевидный признак жизни. Ледяное облегчение смешалось с горечью. Он замер, не в силах сдвинуться, став немой тенью у ее темницы. Часы тянулись, как смола. Он чувствовал каждую пылинку под ногами, каждый сквозняк в подземелье, но больше всего – гулкую тишину за решеткой.

Он был здесь. Всегда. Даже когда Мариус привез Айсу. Даже когда провидица вошла, и ее взгляд, обычно недвижимый как озеро, вдруг вспыхнул редким изумлением при виде распростертой фигуры за решеткой.

– Настолько… чистое дитя… – выдохнула Айса, голос полный почти священного трепета. Видение настигло ее. Она закрыла глаза, запрокинув голову. Дамьен и Мариус инстинктивно поддержали ее, когда тело дрогнуло. Казалось, она считывала саму ткань реальности вокруг Элианы.

Очнувшись, взгляд Айсы был пронзителен:

– Тьма… не смогла поглотить. Свет в ней… якорь небывалой силы. Она между двух миров. Ключ… Она – ключ.

И тут Элиана застонала. Память о крыльях, о панике – все вернулось. Она вскрикнула, судорожно взмахнув – черные крылья расправились с влажным хлопком. Она отлетела, ударившись о стену. Дамьен рванулся вперед, но Айса молниеносно схватила его за руку.

– Стой! – ее голос был тихим, но режущим, как лезвие. – Ты ее сбиваешь с пути, Дамьен.

Она отвела его в сторону, подальше от решетки, в тень коридора. Говорила тихо, но каждое слово падало, как камень:

– Она слышит. Все. Твое сердце… – Айса ткнула пальцем ему в грудь, – Оно бьется. Для нее это… гром среди ясного неба. Голодный колокол. Она слышит запах твоей крови – теплый, живой, манящий. Ее собственное сердце – оно замолкает, когда стучит твое… – Айса покачала головой, в глазах – бездна древней печали. – Превращение ваше… оно еще происходит. Вместе. И пока она не научилась контролировать ни жажду, ни крылья, ни этот… хаос внутри…

Айса взяла его за подбородок, заставив встретиться взглядом. Ее глаза горели холодным огнем:

– Не искушай судьбу, дитя. Не подходи. Представь… каково ей будет жить вечность, зная, что она разорвала тебе глотку? Зная, что выпила твою кровь? Убила того, кто… – она не договорила, но смысл висел в воздухе. – Твоя вина станет ничем перед ее вечным кошмаром. Дай ей время.

Дамьен сглотнул ком. Он понимал. Но Элиана в камере, придя в себя после удара, вдруг зашевелила губами, не крича, а шепча сквозь боль и страх:

– …жасмин и… сандал… жасмин… и сандал…

Она знала. Всегда знала, что он рядом. Его запах – единственная константа в ее рушащемся мире. Айса вздохнула, кивнула Дамьену.

– Видишь?

И повернулась к решетке. Ее голос, когда она заговорила, звучал не как команда, а как убаюкивающая колыбельная для дикой души. Спокойный. Уверенный. Знающий. Она нашла слова, которые проникли сквозь панику. Слова о контроле, о принятии, о силе, скрытой в этой новой форме, как когда-то давно она учила самого Дамьена.

Дни учения потекли. Дамьен оставался. В тени, у стены напротив решетки, вне досягаемости, но в зоне видимости. Он молчал, старался дышать тише, но знал – она чувствует. Иногда она, измученная тренировками с крыльями или борьбой с жаждой, просто садилась у решетки, прижавшись лбом к холодному металлу, и шептала: «Жасмин… и сандал…» Это было ее «я здесь», ее «я держусь».

Айса учила не просто выживать – учила властвовать. Ее уроки были кованы в горниле веков и собственной боли.

Первым делом – Укрощение Зверя. Она вбивала в сознание, как предвидеть тот роковой момент, когда голод из тлеющего угля вспыхивает всепоглощающим пожаром. Как направлять слепую ярость, рвущуюся наружу клыками и когтями, в ледяную сосредоточенность. Как существовать в облаке человеческих запахов – пота, крови, страха – не теряя последних обрывков рассудка.

Вторым шла - Тайна Крыльев. Она учила принимать их как дар, а не проклятие. Как по мановению воли убирать – величественные перепончатые лопасти растворялись в небытие, оставляя меж лопаток лишь смутное эхо недавней свободы и силы. И как так же легко вызывать их обратно – для устрашающей мощи в бою, для головокружительного полета в ночи, для создания непробиваемого щита. Этот абсолютный контроль, это чувство власти над собственной новой плотью – именно оно, как учила Айса, и рождало ту непоколебимую уверенность, что отличает истинного вампира от одичавшего вурдалака.

Когда через несколько дней решетка открылась, Элиана вышла сама. Шатко, держась за косяк, но с высоко поднятой головой. Крылья были невидимы. В глазах – не безумие, а ясность и решимость. Она сделала шаг и остановилась, вдыхая знакомый аромат, идущий из тени напротив. Уголки ее губ дрогнули в слабой, но настоящей улыбке.

Айса подошла к Дамьену. Ее рука легла на его плечо, тяжелее, чем в прошлый раз.

– Твой запах, Дамьен, – повторила она, – жасмин и сандал. Он – ее якорь в бушующем море двух миров.

Айса ушла, оставив Дамьена стоять в подземелье. Он смотрел на Элиану, которая медленно поднималась по лестнице наверх, к свету. Она держалась за перила и крутила на пальце кольцо с лунным камнем, мерцавшим тусклым успокаивающим светом. Между лопаток у нее легко мерцали и гасли невидимые очертания – эхо крыльев.

Элиана вышла на каменный балкон замка, залитый лунным светом. Закрыла глаза, вскинула лицо к звездам и вдохнула полной грудью. Воздух, напоенный хвойной свежестью гор и вековой тишиной, казался ей невероятно сладким после каменного плена подземелья.

Тепло. За спиной. Его руки осторожно обвили ее талию. Дамьен прижался щекой к ее виску, погрузив лицо в ее темные волосы. Он вдыхал глубоко, ища. Ища тот единственный аромат – кокос, ваниль, солнце, чистоту парка, по которому он шел сквозь толпу. Но чувствовал лишь горьковатую прохладу камня, легкую медную ноту недавней крови и что-то новое, незнакомое – озон, словно после грозы. Ее человеческий запах растворился. Сердце сжалось от потери.

Они стояли обнявши, неподвижно. Тишина была абсолютной, нарушаемой лишь стуком. Неуверенный, прерывистый ритм его смертного сердца в груди… Пауза. Потом ровный, глубокий, медленный удар ее вампирского сердца – как отдаленный барабан вечности. Снова его чахоточный перебой. Снова – ее мерная пульсация. Диалог двух разных жизней, звучащий в одной тишине.

– Здесь так красиво, – прошептала Элиана, не открывая глаз, растворяясь в лунном свете и его объятиях.

Потом повернулась в его руках, глаза сияли детским восторгом.

– Смотри, как я умею!

Она отшатнулась, легкое движение плеч – и огромные, черные крылья материализовались из ничего с едва слышным шелестом натягивающейся пленки. Мощный взмах – и она взмыла вверх, как ночная птица, прочертив темный силуэт на фоне луны. Промчалась мимо него, низко, намеренно – порыв ветра от крыла взъерошил его волосы, заставил прищуриться. Ее смех звенел вверху, чистый и беззаботный, как колокольчик в ночи.

Приземлилась легко, грациозно, в двух шагах, крылья еще трепетали от напряжения, расправленные веером. Дамьен, завороженный, медленно протянул руку. Кончики пальцев коснулись плотной, теплой кожи крыла. Ощущение было странным – живое, мощное, натянутое, как тугая струна. Под пальцами чувствовались сильные мышцы, двигавшие этой громадой, и сеть кровеносных жилок, пульсирующих скрытой силой. Странная красота. Странная жуткость. Его собственное создание, ставшее непостижимым.

– Давай наперегонки вокруг замка! – воскликнула она, задыхаясь от восторга, глаза горели азартом.

Мимолетный испуг мелькнул в его глазах. Насколько она сильна… настолько же он слаб. Страх споткнуться, запыхаться, показать ей свою дряхлость уже здесь, на этом балконе. Страх не угнаться даже за тенью.

Он усмехнулся, пытаясь скрыть усталость и тревогу за фасадом аристократической надменности:

– Дорогая, ты хочешь, чтобы слуги рвали жилы от смеха, когда новообращенная обгонит древнего вампира на ровном месте? Нет уж, я не буду так рисковать репутацией. Беги сама.

– Хорошо! Считай! – Она была слишком счастлива, чтобы спорить. Приняла стартовую позу и сорвалась как стрела. Через мгновение вернулась, едва запыхавшись.

– Раз… два… три… – Он тянул, наслаждаясь ее нетерпением. – …семь!

– Ну? Сколько? Семь секунд? Еще считай! – потребовала она.

– Раз… два… три… четыре… пять!

На пяти она уже была рядом, смеясь.

– Теперь пять! Я обгоняла ветер!

Она прижалась к нему, холодная и живая, крылья растворились бесследно.

Ее смех еще звенел в его ушах, холодок от ее прикосновения оставался на рукаве, когда они переступили порог столовой. Игривая легкость ночи была мгновенно поглощена мраком высоких сводов. Они сидели на противоположных концах огромного дубового стола – спасительное расстояние. Агата подала стейк. Дамьен разрезал, хорошо прожаренное мясо, не с кровью как раньше.

– Опять это… чуть легкая обжарка до крови? – спросила она, ковыряя вилкой свой кусок, залитый темной подливой подозрительного цвета. – Я еще тогда, в Сиэтле, заметила, что ты ешь мясо почти сырым. – Она пожала плечами, игриво улыбаясь. – Ну, думаю, у каждого свои странности.

Она отрезала большой кусок мяса, запивая его густой, темно-бордовой жидкостью из бокала. Запах человеческой крови донесся до Дамьена – терпкий, медный, отвратительный. Волна тошноты подкатила к горлу. Он сжал зубы, сделал глоток крепкого красного вина, пытаясь перебить вкус страха и отвращения.

Иногда, когда она задумывалась или смотрела на него слишком пристально, ее ноздри слегка вздрагивали. Цвет радужки начинал темнеть, край зрачка дробиться. Тогда Элиана крепко сжимала кулаки под столом, шепча себе под нос, словно мантру:

– Жасмин… и сандал… Жасмин… и сандал…

И буря отступала, глаза снова становились ясными, но усталыми.

После ужина Агата сообщила:

– Ванна готова в вашей комнате, госпожа.

– О, замечательно! – воскликнула Элиана, вскакивая со стула с легкостью пера. Она схватила Дамьена за руку, ее хватка была крепкой, холодной, полной нетерпеливого ожидания. – Пошли вместе!

Он увидел широкую каменную лестницу, ведущую наверх. Взгляд его скользнул по ступеням, и сердце упало. Каждая ступенька казалась горой. Одышка уже щупала грудь холодными пальцами.

– Иди, милая, – сказал он, освобождая руку, стараясь звучать естественно. – Я подойду. Мне нужно дать Мариусу пару срочных распоряжений. Дела не ждут.

Она кивнула, не сомневаясь. Одно мгновение – и ее фигура растворилась вверху, словно ее и не было. Легкий стук ее шагов затих в вышине.

Дамьен сделал вид, что идет к кабинету, дождался, пока Элиана скроется в коридоре. Потом повернулся к лестнице. Первые ступеньки он преодолел еще сносно. На двадцатой запыхался. Опираясь рукой о холодную каменную стену, он сделал остановку, глубоко, с хрипом вдыхая воздух. Потом еще десять ступеней. Еще остановка. Сердце колотилось бешено, неправильно, отдаваясь болью в виске. Пот выступил на лбу. Он чувствовал каждую прожилку в мраморе под ладонью, каждую неровность. Его человеческие часы начали громко, неумолимо тикать в тишине пустого холла, отсчитывая ступени к финалу. Вверх вела не лестница. Вверх вела Голгофа.

Каменная ванна, наполненная почти до краев водой, парящей легким туманом, казалась оазисом в полумраке комнаты. Элиана уже была в воде, ее тело, холодное и совершенное, как мраморная статуя, резко контрастировало с паром, клубящимся над поверхностью. Она откинула голову на край, темные волосы раскинулись мокрыми змеями, глаза сияли лунным светом, проникавшим сквозь высокое окно.

– Дамьен! – ее голос, звонкий и нетерпеливый, эхом отозвался в сводах. – Вода божественна! Скорее!

Он стоял у входа, задернув за собой тяжелую портьеру. Просто несколько шагов. Просто войти в воду. Но каждый мускул кричал от усталости после лестницы. Он заставил себя улыбнуться, этот привычный фасад аристократической непринужденности, и медленно разделся, чувствуя, как холодный воздух кусает его слишком теплую, слишком человеческую кожу. Вода, когда он погрузился, показалась обжигающе горячей после его внутреннего холода. Он сел напротив нее, стараясь дышать ровно, глубоко, чтобы унять колотье в боку и бешеный стук сердца, который, казалось, сотрясал воду вокруг него.

Она сразу же подплыла, как русалка, скользнув по дну ванны. Ее руки, сильные и холодные, обвили его шею. Она прижалась к нему всем телом, и контраст был оглушительным: ее вечный холод против его мимолетного тепла, ее сила против его нарастающей хрупкости. Он обнял ее, уткнувшись лицом в мокрые волосы, вдыхая. Все еще ища, отчаянно цепляясь за тот потерянный аромат кокоса и ванили. Но чувствовал лишь смесь… пустоты.

Эта пустота осталась позади в остывающей воде ванны. В темноте же спальни, под тяжелым шелком балдахина, родилось нечто иное. Не поиск прошлого, а яростное столкновение настоящего. Их тела сплелись в темноте. Страсть Элианы была бурей, новой и всепоглощающей. Она была стремительна, сильна, ее прикосновения – ледяные молнии, обжигали его кожу. Он отвечал ей с отчаянием утопающего, цепляющегося за последний обломок. Каждое движение давалось ему ценой невероятных усилий. Он ловил ртом воздух, стараясь заглушить хрипящий звук в груди, пряча лицо в подушку или в изгиб ее шеи, когда волна удушья накрывала с новой силой. Не сейчас. Только не сейчас, когда она так близко.

Она не замечала. Ее вампирское восприятие, обостренное до предела, было захвачено новизной ощущений, силой, бьющей через край. Его одышка, его внезапная слабость в объятиях – все списывалось на накал страсти.

«Пока не заметила,» – пронеслось в его голове, когда он, обессиленный, откинулся на подушки, а она, сияющая и неутолимая, прильнула к его груди. «Скоро. Когда я окончательно потеряю вампирскую сущность, эта немощь будет сквозить сквозь любую маску.»

Они лежали обнявшись, ее голова на его плече. Тишина комнаты нарушалась только мерным, глубоким биением по очереди - ее сердца и его собственным, все еще бешеным, срывающимся на хрип перебоем. Луна плыла за окном, отбрасывая длинные тени.

– Дамьен… – ее шепот был сонным, довольным. Она прижалась носом к его шее, к тому месту, где пульсировала тонкая, хрупкая человеческая вена. – Твой запах… Он стал… слабее.

Сердце его упало, замерло на мгновение. Она чувствует. Чувствует, как я утекаю сквозь пальцы. Он собрал все силы, чтобы голос звучал легко, почти насмешливо:

– Просто твое обоняние стало сильнее, милая. – Он нежно провел пальцами по ее спине, чувствуя под кожей остаточную дрожь ее силы, ее бессмертия. – Теперь ты унюхаешь мышь за версту.

Она тихо рассмеялась, этот чистый, беззаботный звук, который теперь резал его, как нож.

– Наверное… – Она зевнула, по-человечески широко и мило, прижимаясь еще ближе. – Так… хорошо…

И через мгновение ее дыхание стало ровным, глубоким, неестественно спокойным для живого существа, но все еще сохраняющим какую-то человеческую беззащитность в позе.

Он смотрел на нее, на это совершенное, страшное и бесконечно дорогое создание, уснувшее на его груди. Еще одна человеческая слабость… Сон. Она была мостом между двумя мирами – светом своей прежней жизни и тенью вечности. «Может быть… если она так висит между ними… ее человеческие привычки – сон, этот детский восторг, доверчивость – останутся? Или они, как его силы, медленно угаснут, растворившись в холодной мощи вампира? Или просто исчезнут позже? Когда мост окончательно рухнет?»

Вопросы кружились в голове, смешиваясь с болью, усталостью и леденящим страхом. Его собственные веки отяжелели, как свинцовые заслонки. Физическое и эмоциональное истончение после близости, после постоянной борьбы за то, чтобы скрыть свою немощь, взяло свое. Темнота за окном казалась густой, вязкой. Он почувствовал, как сознание сползает куда-то вниз, в бездонную черную пустоту, где не было ни боли, ни страха, ни этого душераздирающего контраста между ее вечностью и его скоротечностью. Он провалился в небытие, унося с собой образ ее спящего лица.