Любовь как приговор

Глава 9. Холодное дыхание правды

Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву древних дубов, золотистыми пятнами ложились на каменную плитку террасы. Элиана сидела в плетеном кресле за небольшим столиком, книжка лежала раскрытой на коленях, но страницы не перелистывались. Ее взгляд блуждал за пределы высоких стен, окружавших сад, в янтарных глазах – немой вопрос и тоска по шуму большого города, по людям, по обычной жизни.

Тень упала на страницы. Она подняла глаза. Дамьен стоял перед ней, элегантный и чуть отстраненный в утреннем свете. В его руках – два дымящихся бокала с кофе.

– Доброе утро, – его голос был мягким, как шелест листвы. Он поставил одну чашку перед ней, аромат свежесваренного кофе смешался с запахом роз и влажной земли. Сам опустился в кресло напротив, отодвинувшись чуть глубже в тень ажурного зонта. – Не спится?

– Спасибо, – она улыбнулась, обхватив теплую керамику руками. Но улыбка не добралась до глаз. Она сделала глоток, смотрела на него через столик. – Дамьен?

– Да, милая? – он поднес свою чашку к губам, делая вид, что пьет. Пар окутал его лицо на миг.

– Почему… – она начала, потом набрала воздуха. – Почему мы никогда не выезжаем? В город? Я хочу увидеть Сидней. Хотя бы Оперу, мост Харбор-Бридж… Хотя бы раз. И… – она слегка покраснела, – мне нужна новая одежда. Хочется самой пройтись по магазинам, почувствовать город, выбрать что-то… не из каталога. Не то чтобы мне не нравилось то, что привозят… просто хочется обычной жизни. Немного.

Вопрос, такой простой, повис в утреннем воздухе. Дамьен медленно поставил чашку. Золотые глаза, отражавшие солнечные блики, стали непроницаемыми, но Элиана уловила мгновенное напряжение в его плечах, едва заметное сжатие челюсти.

– Элиана, – его голос сохранил мягкость, но в нем появилась стальная нить. Он наклонился вперед через столик. – Сейчас… сейчас это не лучшая идея. Слишком опасно.

Она нахмурилась, ее пальцы сжали чашку.

– Опасность? – в ее голосе прозвучало искреннее недоумение. – От кого? Ты же… у тебя столько охраны, стена, ворота… Разве ты не можешь обеспечить безопасность в городе? Ты влиятельный человек, я это понимаю. Но… – она махнула рукой в сторону стен, – здесь как в сказочной тюрьме. Красивой, но тюрьме.

Он сжал кулак под столом, где она не видела. Его взгляд стал тяжелым, убеждающим.

– Влияние, моя дорогая, – прошептал он, глядя ей прямо в глаза, – не равно всесилию. Мои… бизнес-противники. Они безжалостны. Изобретательны. Ты – моя слабость. Ты для меня важнее всего. Если они поймут это…

Он сделал паузу, подбирая слова, безопасные для ее неведения.

– Если они поймут, как ты мне дорога, ты станешь мишенью — чтобы добраться до меня. Ты слишком… заметна. Слишком светлая. В городе, среди толпы, тебя легко выделить, легко подойти. Здесь же ты в безопасности. За этими стенами, под моей защитой и защитой Мариуса. Поверь, мне самому не нравиться запирать тебя здесь. Но пока… пока я не уверен, что нейтрализовал все угрозы, рисковать нельзя.

Она отвела взгляд, разочарование тенью легло на ее лицо. Она сжала губы, подавив вздох.

"Золотая клетка". Мысль пронзила его с новой силой. Сколько он сможет удерживать эту пташку света в неволе? Год? Два? Жалкие десятилетия против ее короткой жизни и его вечности? Боль сжала то, что когда-то было сердцем.

– Но одежда… – начала она, голос дрогнул от обиды и беспомощности.

Он тут же ухватился за возможность, стараясь звучать легко, уверенно:

– Закажи всё, что захочешь! Любые магазины, любые бренды. Все привезут. Сегодня, завтра, каждый день. Выбирай, примеряй, возвращай, что не подойдет. Сделай это игрой.

Он сделал усилие, и в его глазах вспыхнули искорки чего-то теплого, почти ностальгического.

– И… обещаю. Скоро. Мы обязательно вырвемся отсюда. Я покажу тебе Сидней. Настоящий Сидней. Я покажу тебе места, которых нет в путеводителях. Где начиналась история этой земли. Где закладывали первые камни Оперы, когда это был лишь безумный проект на бумаге. Где пахло эвкалиптом и морем, а не выхлопами. Я знаю его, как свои пять пальцев. Обещаю. Скоро.

Слово «скоро» прозвучало как заклинание, хрупкое и полное неизвестности. Он сам не знал его сроков. Неделя? Месяц? Но он вложил в него всю свою волю, всю надежду, на которую был способен.

Элиана посмотрела в его золотые глаза, увидела там искреннюю заботу, сожаление и твердое обещание. Тень отступила не полностью, но уступила место смутному утешению и робкому доверию.

– Правда? – она прошептала, и в ее глазах засветилась искорка надежды. – Ты покажешь мне настоящий Сидней?

– Клянусь, – он протянул руку через стол, и она вложила в его холодную ладонь свою теплую. Он сжал ее осторожно. – Скоро.

Он встал, обошел столик, помог ей подняться, обнял. Она прижалась к нему, ища утешения в его прохладе, в его силе. Он гладил ее волосы, целовал макушку, шептал что-то успокаивающее о том, что все наладится. Но его взгляд, скользнувший поверх ее головы к высоким, неприступным стенам сада, был полон ледяной тревоги и предчувствия грядущей бури. Скоро. Он не знал, что это «скоро» обернется не долгожданной прогулкой, а схваткой, где ставкой будет ее жизнь. Часы их хрупкого мира в золотой клетке тикали неумолимо.

Тревога, застывшая утром в его глазах при взгляде на садовые стены, никуда не делась. Она лишь сгустилась за долгий день, превратившись в тяжелое, ледяное предчувствие, которое не отпускало его ни на миг.

Когда ночь окутала поместье плотным бархатным покрывалом, Дамьен сидел в тишине кабинета. Лишь мерный треск поленьев в огромном камине нарушал покой. Он был погружен в толстый кожаный фолиант с пожелтевшими страницами. Перед ним стояла чернильница из горного хрусталя, а в его длинных, холодных пальцах замерло гусиное перо с набрякшим чернильным острием. Он писал. Не отчеты, не приказы кланам, а что-то гораздо более личное, более уязвимое – свой дневник.

Огонь в камине был ему не нужен для тепла, лишь как живой фон, напоминание о ее присутствии в особняке, о ее любви к этому земному учтиву, к треску пламени. Свет огня дрожал на страницах, выхватывая из полумрака кабинета строки, написанные изящным, старинным почерком:

«…Седьмая ночь после Полнолуния. Воздух в особняке тяжел от тишины, но мои мысли громче любого шторма. Она спит сейчас. Ее дыхание – единственный звук, который имеет значение в этой вечной ночи. И все же, покой мой призрачен. Как тень, что цепляется за стену.

Каждая минута ее заточения за этими стенами – нож в мою совесть. Сегодня утром в саду… ее глаза. Тоска в них была живой, осязаемой вещью. Она хочет города, солнца, жизни. А я могу дать ей лишь тени и охраняемую иллюзию свободы. 'Скоро', – сказал я. Глупая, жестокая ложь надежды. Какое 'скоро' может быть в моем мире? 'Скоро' – это когда Мариус доложит о новой угрозе? 'Скоро' – это когда кланы почуют ее свет?

Я построил этот город на костях и амбициях. Я видел, как каторжники превращали болото в улицы, как безумные архитекторы чертили планы Оперы на салфетках. Я помню запах эвкалипта, вытесненный бензином. Все это – мое творение, моя власть. И все это – тюрьма для нее. Железная ирония.

Как объяснить ей опасность? Как сказать, что за этими стенами не просто 'бизнес-противники', а существа древнее этих камней, для которых ее свет – как маяк в кромешной тьме? Для которых она – не человек, а ключ к моему уничтожению? Она видит мою силу, но не видит оков. Оков вековой вражды, зависти, жажды власти, что сковывают меня крепче цепей.

Я пишу эти строки, и чернила кажутся мне кровью – моей и ее. Кровью невинности, которую я не в силах защитить должным образом. Держать ее здесь – мука. Выпустить – смерть. Ловушка без выхода, сплетенная моими же руками за столетия существования.

Обещание 'скоро' висит в воздухе, как проклятие. Я чувствую, как время сжимается. Как песок утекает сквозь пальцы. Как долго продлится этот хрупкий мир? Как долго ее свет сможет гореть в этой золотой клетке, прежде чем погаснет от тоски… или будет погашен извне?

Она спит. А я бодрствую. Вечный страж у врат собственного ада. Господи, если ты есть… или Темные Силы, которым я служил… дайте мне мудрости. Или дайте силы отпустить ее, пока не поздно. Но я знаю – я не смогу. Я слишком эгоистичен. Ее свет – единственное, что согревает мою вечную зиму. Даже если это тепло убьет нас обоих…»

Дамьен отложил перо. Чернильная капля упала на пергамент, расплываясь темным пятном, похожим на слезу или кровь. Он закрыл дневник, тяжелую кожаную обложку, хранившую его самые сокровенные муки.

Золотые глаза поднялись к окну, за которым царила непроглядная ночь – его стихия, его царство, его тюрьма. Треск огня в камине теперь звучал как отсчет времени – времени, которого катастрофически не хватало.

Он положил ладонь на закрытый дневник, словно пытаясь удержать внутри всю боль, весь страх, всю любовь, что не находила выхода.

Дверь отворилась беззвучно. Он почувствовал ее приближение раньше, чем услышал – волной тепла, жизни, ее неповторимого аромата, смешанного сегодня с чем-то новым, пьянящим. Он поднял глаза.

Элиана стояла в проеме, прижавшись спиной к тяжелому дереву, как застигнутая врасплох лань. На ней было… соблазнение, воплощенное в кружевах и шелке. Изысканный пеньюар цвета сливок, полупрозрачный, оттеняющий загар ее кожи, струился с плеч. Под ним угадывались тонкие бретельки и чашечки лифчика, такие же ажурные, и крошечные трусики. Ее волосы были слегка растрепаны, глаза – огромные, янтарные, горели смесью стыдливости и дерзкого вызова.

– Что случилось? – спросил он, голос чуть хрипловат от внезапного наплыва желания. Она редко заходила к нему в кабинет, и никогда – вот так.

– Ничего, – прошептала она, отталкиваясь от двери и делая шаг вперед, в ореол света от камина. Кружева колыхались, обрисовывая каждый изгиб. – Просто… не хотела, чтобы меня кто-то из слуг увидел, — она улыбнулась, лукаво и смущенно. – Сегодня доставили… Нетерпелось тебе показать.

Она подошла, и запах ее – теплый, сладкий, с нотками дорогого мыла и чистого женского возбуждения – ударил в голову, как молот. Он не сопротивлялся, когда она легким движением устроилась у него на коленях, спиной к столу, лицом к нему. Ее вес, ее тепло, ее близость парализовали мысли. Руки его сами обвили ее талию, пальцы впились в шелк пеньюара, ощущая под ним горячую кожу.

– Красиво? – прошептала она, касаясь губами его виска. Ее дыхание обожгло.

Ответом стал не звук, а действие. Его губы нашли ее губы – не нежно, а с голодом, накопившимся за века. Его руки скользнули под пеньюар, срывая хрупкие преграды кружева. Она ответила с такой же яростью, впиваясь пальцами в его волосы, издавая тихие, задыхающиеся стоны. Кресло стало тесным, их движения – неистовыми, почти яростными.

С рычанием, больше похожим на звериный, он поднял ее на руки – легко, как всегда – и перенес к камину, на роскошную медвежью шкуру, расстеленную перед огнем.

Шелк и кружево белья бессильно сползли с ее тела, оставив ее обнаженной в золотистом свете пламени. Он сбросил с себя рубашку, не отрывая от нее глаз. Ее тело было совершенством, но сегодня оно сводило с ума не только красотой, а дикой, откровенной страстью, которая исходила от нее волнами. Этот запах… запах ее возбуждения, ее готовности… был сильнее любого зова крови.

Он покрывал ее тело поцелуями, жадными, исследующими. Его губы скользили по шее, ключицам, груди. Он чувствовал, как бешено бьется ее сердце, как горяча кожа. Его сознание сужалось до нее, до этого огня.

Он взял ее запястье, прижал губы к тонкой, нежной коже. Чувствовал пульс – быстрый, живой, громкий в его восприятии. Видел синеву вены под прозрачной кожей. Слышал зов крови – горячей, яркой, ее крови.

И древняя сущность, сдерживаемая веками дисциплины и недавними клятвами, дрогнула. Голод, вечный и первобытный, слился с неконтролируемой страстью к ней. Он не думал. Он впился.

Острые клыки, скрытые до сих пор, легко пронзили кожу. Сладко-металлический вкус ее крови хлынул ему в рот, опьяняя сильнее самого древнего вина. Это был не глоток – это было падение в бездну.

Элиана вскрикнула – не от боли (он был нежен даже в этом), а от шока. Ее глаза, полные страсти секунду назад, расширились до предела, отражая прыгающие тени пламени и… его. Его лицо, искаженное наслаждением и древним голодом, его золотые глаза, горящие нечеловеческим огнем, его губы, прижатые к ее запястью, и алые капли ее крови, стекающие по его подбородку.

Он отпрянул, как от удара током. Клыки были обнажены, на губах ее кровь. Века сдержанности, осторожности, построения иллюзий – все рухнуло в одно мгновение. Он смотрел на нее, и в его взгляде был чистый, немыслимый ужас. Ужас перед тем, что он наделал. Ужас перед тем, что она видит. Ужас потерять ее навсегда.

– Я… – он попытался что-то сказать, но голос предательски сорвался. Надо было отшутиться, соврать, замять… а он вывалил свою чудовищную сущность вот так, грубо, неожиданно.

В ее голове бушевала не буря – торнадо. Странности. Все эти странности! Его неестественная бледность, холодная кожа. Сила, граничащая с невероятным. Отсутствие аппетита. Вечная бодрость ночью. Запертая жизнь в особняке. Загадочность. Ее собственная мечтательная душа уже рисовала картины: он – таинственный незнакомец, супергерой из теней… или монстр. Или вампир. Сны, где он был и ангелом, и демоном, и существом ночи…

Если это не сон… то это… правда.

Она смотрела на него – на его испуганные, золотые глаза, на клыки, на ее кровь на его губах. Страх пронзил ее холодом, заставив дрожать. Но вместе со страхом пришло… озарение. Вдруг все встало на свои места. Его богатство, накопленное за века. Его нечеловеческая сила и скорость. Его отсутствие потребности в пище и сне. Его страх солнца… для садовника Питера.

Это не может быть правдой… Но это правда.

Мысль была чудовищной. Нелепой. Из области фантастики. Но она знала. В глубине души она знала всегда. И пока она смотрела на него – на это прекрасное, древнее, испуганное чудовище, которое любило ее с такой нежностью и страстью – ее сердце сжалось не только от страха, но и от… чего-то еще.

«Пусть хоть дьявол. Я люблю его.»

Жизнь без него была уже немыслима. Пугающей была не его сущность, а мысль его потерять. Капля ее крови медленно сползла по его подбородку, сверкая в свете камина. Клыки все еще слегка давили на его нижнюю губу. В этом страшном, древнем облике, освещенном адским светом пламени, было что-то… необъяснимо притягательное. Первобытное. Возбуждающее. Дикий вихрь эмоций – шок, страх, осознание, любовь, желание – смешался в ней в один пылающий шар.

Дамьен замер, ожидая крика, бегства, отвращения. Он видел в ее глазах страх, видел понимание. Он готовился к концу своего короткого рая.

Но вместо крика… Элиана двинулась. Не назад. Вперед.

Она резко поднялась на колени. Ее глаза все еще были огромны от страха, но в них горел иной огонь. Она не отводила взгляда от его клыков, от крови. Потом ее руки обвили его шею, пальцы вцепились в волосы. Она притянула его лицо к своему, не обращая внимания на кровь, и поцеловала. Глубоко, страстно, безумно. Ее язык коснулся его губ, его клыков – смелый, принимающий, почти вызов.

Для Дамьена мир взорвался. Страх растворился в шквале невероятного облегчения и всепоглощающей страсти, в тысячу раз сильнее прежней. Она узнала. И она не убежала. Она приняла.

С рычанием, в котором смешались восторг, благодарность и дикий голод – уже не только крови, но и ее самой – он ответил на поцелуй, обхватив ее бедра и прижав к себе.

Они рухнули обратно на шкуру, как два существа, сбросившие последние цепи лжи. Страсть была яростной, животной, освобожденной. Он больше не сдерживал свою силу, свою скорость, но направлял их только на ее наслаждение. Она отвечала ему с такой же дикой отдачей, ее стоны смешивались с его рыками, тело извивалось под ним, принимая его целиком, без остатка.

Они закончили взрывом, который сотряс их обоих до самого основания. Лежали перед угасающим камином, обнаженные, тяжело дыша, покрытые испариной. Тишину нарушал лишь треск угольков и их учащенное дыхание. Воздух был густым от запахов – дыма, кожи, секса, и сладковато-металлического оттенка крови, уже почти угасшего.

Элиана лежала на боку, прижавшись спиной к прохладной груди Дамьена. Его рука обвивала ее талию, а их пальцы – ее теплые, живые, и его холодные, вечные – сплелись. Он медленно, с бесконечной нежностью, перебирал ее пальцы, как будто изучая каждую линию, каждый ноготь, каждую крошечную веснушку на смуглой коже.

Тишина была не пустой, а насыщенной. Насыщенной дыханием, биением одного сердца, шелестом мыслей. Элиана смотрела на сплетенные пальцы, на его большую, бледную руку, легко держащую ее хрупкую кисть.

– Дамьен? – ее голос прозвучал тихо, чуть хрипловато от недавних страстей, но ясно в тишине.

– Ммм? – он ответил губами у ее виска, не прекращая своего нежного ритуала с пальцами.

– Я сплю?

Он замер на мгновение. Потом его губы коснулись ее виска, мягко.

– Нет, мой свет, – прошептал он. – Это не сон.

Она повернула голову, чтобы увидеть его профиль в тусклом свете углей.

– Но ведь вампиры… – она произнесла слово шепотом, как будто боялась, что оно разобьет хрупкую реальность. – Я думала… это сказки. Выдумки. Кино.

Он улыбнулся, уголки его губ тронулись грустной нежностью. Его свободная рука поднялась, и холодный палец провел по ее щеке.

– Даже сказка, – сказал он тихо, – может быть настоящей. А настоящая жизнь… порой бывает куда страннее любой выдумки. И наоборот.

Она смотрела ему в глаза, ища подтверждения, утешения, правды. Правды, которая уже не была страшной, а стала частью его.

– Ты не говорил… – она начала, и голос ее дрогнул. – Потому что боялся, что я уйду. Испугаюсь. Сбегу.

Он закрыл глаза на долю секунды, словно пряча вспышку боли. Его пальцы сжали ее руку крепче.

– Да, – выдохнул он, и в этом одном слове была тяжесть веков одиночества, страха быть отвергнутым, признанным чудовищем. Он прижал ее сильнее к себе, как будто пытаясь вобрать в себя, защитить от собственной сущности. – Я… я не вынес бы этого. Твоего страха. Твоего отвращения. Бегства.

Элиана перевернулась к нему лицом. В янтарных глазах не было страха. Было понимание. Была боль за его боль. Была решимость. Она подняла руку, коснулась его щеки, почувствовала холод его кожи под подушечками пальцев.

– Я никогда не уйду, – сказала она твердо, четко, глядя прямо в его золотые глубины. – И буду рядом. Всегда. Пока… пока ты это позволишь мне. Пока ты захочешь меня здесь.

Слово «всегда» повисло в воздухе, тяжелое и прекрасное. Дамьен задумался. Для него «всегда» было реальностью. Для нее – мигом. Годы против веков. Мимолетный свет против вечной ночи. Его рука легла ей на затылок, он притянул ее лоб к своим губам, оставив долгий, холодный поцелуй.

– Всегда, – повторил он, и в этом слове была клятва. Клятва Древнего. Клятва любовника. Клятва быть рядом ее всегда, сколько бы оно ни длилось.

Элиана опустила взгляд на свое запястье. Там, где несколько часов назад он впился клыками, теперь не было ранки. Не было даже свежей корочки. Были лишь две маленькие, едва заметные бледно-розовые отметины, похожие на старые, давно зажившие шрамы. Она провела по ним пальцем. Чудо. Ужас. Реальность.

Камин догорал. Угли тускнели, отдавая последнее тепло. В кабинете становилось холодно. Элиана слегка поежилась. Дамьен почувствовал это мгновенно.

– Холодно? – спросил он, поднимаясь с нечеловеческой легкостью. Он нашел ее сливочный кружевной пеньюар, валявшийся на полу, аккуратно помог ей надеть его, завязал ленточки на груди. Шелк скользнул по ее коже, но тепло не вернулось.

Не спрашивая, он подхватил ее на руки. Она обвила его шею, прижалась лицом к холодной шее под распахнутым воротом его рубашки. Он нес ее по темным, тихим коридорам особняка, по лестнице в их спальню. Никакой спешки, никакой сверхъестественной скорости. Только плавный, мерный шаг, ее теплое дыхание у его шеи и чувство… умиротворенности.

Он положил ее на огромную кровать, сам лег рядом. Притянул к себе. Она устроилась в привычной позе – голова на его плече, нога закинута через его бедра, рука на груди. Он накрыл их одеялом.

И впервые за все время, с тех пор как она вошла в его жизнь, в его вечное вкралось что-то новое. Не просто бдительность. Не тревога. Не ожидание удара. А глубокая, тихая умиротворенность. Тяжесть веков, постоянное напряжение древнего хищника – все это отступило на мгновение, растворившись в тепле доверия, которое она подарила ему, зная всю правду. Зная чудовище и приняв его.

Он не спал. Он никогда не спал. Но его сознание, обычно сканирующее пространство на километры вокруг, сузилось до размеров этой комнаты, до ритма ее дыхания, до биения ее сердца под его ладонью.

Он закрыл глаза не для сна, а, чтобы полностью погрузиться в это ощущение покоя, дарованное ее «всегда», пусть даже это «всегда» было лишь мигом в его бесконечности. Впервые за много веков он просто был. Был с ней. Без масок. Без тайн. Без страха.