Любовь как приговор

Глава 22. Месяцы ожидания и тихой надежды

Очередной вечер повторился, как проклятая пластинка. Тот же дешевый бар, тот же ритуал отравы в стакане, те же жадные взгляды, тот же переулок, хрип, и глухой стук бездыханного тела на асфальт. Элиана отстранилась от теплеющего трупа, вытирая губы тыльной стороной руки. Пустота внутри не заполнилась – лишь добавилась знакомая тяжесть вины и тошноты. Она сделала два шага к выходу из переулка, уже слыша за спиной тихие, решительные шаги Мариуса, приступающего к своей мрачной уборке.

И вдруг. Живот сжало спазмом такой силы, что она согнулась пополам. Все, что было внутри – горькая смесь коктейлей и чужой крови – хлынуло наружу с мучительным рвотным рефлексом. Мир закачался, темные пятна поплыли перед глазами. Она пошатнулась, готовая рухнуть в грязь переулка.

Сильные руки подхватили ее прежде, чем она коснулась земли.

– Госпожа! – голос Мариуса был резок от тревоги.

– Мне… плохо… – выдохнула она, слабо пытаясь вырваться, но сил не было. Тело дрожало мелкой дрожью. Холодный пот выступил на лбу.

– Перебрали, госпожа, – сказал он сухо, с легкостью поднимая ее на руки, – Коктейли… или кровь.

Дорога домой была мучением. Каждый толчок машины отзывался новой волной тошноты и головокружения. В замке он донес ее до спальни, уложил в постель. Она не сопротивлялась, лишь стонала, прижав руки к больному животу.

Весь следующий день она пролежала как неживая. Слабость валила с ног, голова кружилась даже в полной темноте.

Агата, встревоженная, принесла человеческой еды – легкий бульон, тосты. Элиана попробовала крошечный кусочек – и тут же побежала в ванную. Спазмы выворачивали ее наизнанку.

Мариус вошел, держа высокий стакан с темной, густой кровью из банка крови – чистый, безопасный источник. Он еще не успел поднести его, как запах – терпкий, медный – ударил ей в ноздри. Новый приступ рвоты, сухой и мучительный, скрючил ее на кровати. От крови, от еды, от самой себя.

– Уйдите! – ее крик был хриплым, отчаянным. – Все! Оставьте меня в покое! Слезы хлынули ручьями по бледным щекам. – Это… наказание… За убийства… За невинных…

Комната погрузилась в глубокую, гнетущую тьму. За дверью стояли Агата, пара других слуг и Мариус. Они перешептывались, волновались, прислушиваясь к каждому всхлипу и стону из-за дубовой преграды. Воздух был натянут, как струна.

И вдруг. Мерный рокот мотора нарушил горную тишину. Автомобиль. Мариус нахмурился, спустился по парадной лестнице, готовый к обороне или новому кошмару.

На ступенях, озаренная лунным светом, стояла Айса. Ее глаза горели необычайным внутренним светом, лицо сияло чистой, почти детской радостью. Она выглядела торжествующей и счастливой.

– Где она? – спросила Айса, не тратя времени на приветствия. Голос звенел, как колокольчик.

– У себя. Ей… нездоровится, – осторожно ответил Мариус, блокируя путь.

– Знаю, – Айса уверенно прошла мимо него, ее шаги были легкими и быстрыми. – Не мешай.

Она распахнула дверь в спальню Элианы, не стучась. В комнате царил мрак.

– Я же сказала – ОСТАВЬТЕ МЕНЯ! – закричала Элиана из глубины кровати, голос хриплый от слез и слабости.

Айса не ответила. Она подошла к огромным окнам и рывком распахнула тяжелые портьеры. Яркий, золотой поток полуденного солнца хлынул в комнату, заливая пыль и отчаяние светом.

Элиана вскрикнула, зажмурилась, закрыла лицо руками. Солнце! Оно обжигало ее вампирские глаза, привыкшие к тьме.

– Убери! Закрой! – зарычала она, готовясь броситься.

Но тут она увидела Айсу. Айсу, чьи глаза светились неземной радостью. Сомнения, ярость – все замерло на мгновение.

Она подошла к кровати и села на край, так близко, что Элиана почувствовала странное тепло, исходящее от нее. Она положила руку Элиане на живот – нежно, но с невероятной уверенностью.

– Девочка моя, – голос Айсы был низким, мелодичным, полным благоговения. – Сегодня я узрела самое великолепное видение за все мои семьсот лет. Ее пальцы слегка нажали на плоский пока еще живот Элианы. – Дитя… Чистое. Невинное. Я ждала этого семь веков.

Элиана смотрела на нее. Глаза расширились до предела, в них отражался полный хаос – непонимание, шок, тень надежды, которую она боялась впустить. Щеки побледнели еще сильнее.

– Что… – она прошептала, не в силах вымолвить больше. – Что ты…

Айса улыбнулась – улыбкой, которая могла осветить самые темные глубины ада.

– Ты носишь дитя, Элиана. Твоего. И Дамьена.

Элиана отшатнулась, как от удара.

– Это… вы… Мариус привез тебя? – голос дрожал. – Чтобы… утешить? Сказать сказку?

В ее глазах загорелась горькая искра неверия.

Айса рассмеялась – чистым, серебристым смехом, который звучал так странно в этой комнате страданий.

– Тебе я в няньки не нанималась, дорогая. – Она коснулась живота Элианы снова, почти ласково. – А вот ему… Я приехала сама. Потому что не терпелось. Увидеть это. Почувствовать своими руками. Вот оно. Жизнь.

Элиана замерла. Разум отказывался верить. Но она знала. В ее глазах не было лжи. Только древнее знание и неприкрытый восторг.

– Но… как? – вырвалось у Элианы, голос был хриплым от эмоций. – Как это возможно? Ведь… вампиры…

Она не смогла договорить, мысль казалась абсурдной.

Айса перебила, в ее глазах вспыхнул огонек:

– Вампиры? Да. Но. – Она подчеркнула слово. – Когда это свершилось, Дамьен был уже не вампиром… но еще не человеком до конца. А ты… ты была уже не человеком… но еще не вампиром в полной мере. Ты угасала… он расцветал…

Она сделала паузу, давая словам проникнуть вглубь.

– Это была та самая грань. Тончайшая нить между Светом и Тьмой. Миг абсолютного равновесия. И в этот миг… это свершилось. Чудо.

Она положила ладонь Элиане на лоб, как бы проверяя.

– Это не отравление, дитя. Это не болезнь. Это… – она улыбнулась снова, загадочно, – …проклятие. Самое прекрасное проклятие на свете.

Элиана сидела, будто громом пораженная. Слова Айсы висели в воздухе, тяжелые и невероятные. Ее ум, еще не оправившийся от слабости и шока от новости о ребенке, буквально заклинило на одной фразе.

– Какой человек? – вырвалось у нее, голос хриплый, срывающийся. – Почему «полувампир»? О чем ты вообще?!

Она уставилась на Айсу глазами, полными полного непонимания и нарастающей паники. Словно фундамент мира под ней треснул.

Айса приподняла бровь, ее взгляд стал проницательным, почти колючим.

– А ты… еще не знаешь? – Она медленно покачала головой, с едва уловимой горечью. – Мариус не сказал?

Пауза.

Ее губы скривились в холодную усмешку.

– Ах, да… тебе было не до этого. Алкоголь. Мужчины… Клыки в темных переулках.

Она сделала паузу, давая каждому слову вонзиться как нож.

– Дамьен стал человеком, Элиана.

«Человеком».

Слово прозвучало в тишине комнаты как выстрел. Элиана вздрогнула всем телом, будто ее ударили током. Цвет полностью сбежал с ее лица, оставив его мертвенно-бледным. Глаза расширились до немыслимых пределов, отражая чистый, животный ужас и отрицание.

– Как… – она прошептала, губы едва шевелились, – человеком? Я не понимаю…

Она заметалась взглядом по комнате, словно ища спасения от этой чудовищной правды.

– Иди сюда. – Голос Айсы прозвучал неожиданно мягко, но с непререкаемой силой. – Сядь.

Она потянула за руку Элиану, которая механически подчинилась, опускаясь на край кровати как подкошенная. Айса взяла ее холодные, дрожащие руки в свои крепкие, теплые ладони.

– Дамьену… – начала Айса, глядя прямо в ее потерянные глаза, – …наскучила вечность, Элиана. Эта бесконечная тьма. Холод. Он решил, что хочет… умереть. По-настоящему. Окончательно.

Она сжала ее руки чуть сильнее, чувствуя, как та вздрагивает.

– Я сказала ему… что есть девушка. Уникальная. Единственная, кто сможет вернуть ему человечность. Вернуть жизнь. И он искал тебя…

Голос Айсы стал тише, но каждое слово било как молот:

– …искал тебя триста лет, Элиана.

– Три…ста? – Элиана выдохнула слово, как последний глоток воздуха. Оно повисло между ними – непостижимое, чудовищное. Триста лет. Века. Эпохи.

– Да. – Айса кивнула, ее взгляд был неумолим. – Ваша встреча в Сиэтле… не была случайностью. Он шел к ней долго. Упорно. Через века и континенты. И когда он тебя встретил… – в голосе Айсы прозвучала истинная, глубокая боль, – …он передумал умирать. Он решил прожить вечность… с тобой.

Ее пальцы слегка погладили руку Элианы.

– Но выбор, дитя моё, был жесток. Один из вас – вампир. Другой – человек. Другого не дано. Он хотел предоставить тебе выбор. Ты… или он. Кто останется в вечности, а кто… вернется к солнцу. Но не успел… Ритуал свершился. Обмен кровью!

Элиана замерла. Дыхание застряло в горле. В голове пронеслись обрывки воспоминаний: их страсть, их близость… медовый месяц на яхте…

– Но… как? – выдохнула она, шепотом. – Как это… произошло?

– Не знаю подробностей, – честно ответила Айса, пожимая плечами. – Но это… свершилось. Именно тогда. В ваш медовый месяц. В тот момент, когда грани стерлись до предела. Ты его тьму… забрала. Он… твою жизнь. Он стал человеком…

Она сделала паузу, ее взгляд стал тяжелым, полным сострадания.

– …и не хотел, чтобы ты видела, как он угасает. Как превращается в дряхлого… беспомощного… Смертного. Как его гордость рассыпается в прах. Он не мог позволить тебе… видеть его слабым. Не после того, как ты знала его Древним вампиром. Правителем.

Щелчок. Как замок, открывающий темницу. Элиана вспомнила. Ярко, болезненно. Ту ночь на балконе. Ее предложение: «Дамьен, бежим кто быстрее!» Его отказ. Его надменная улыбка: «Дорогая, репутация…» Не гордость. Стыд. Страх. Страх, что она увидит его немощь. Страх, что ее любовь умрет, когда умрет его сила.

– А я… – голос Элианы сорвался в надрывный шепот, полный горького прозрения и сокрушительного стыда. Слезы, горячие и соленые, хлынули по щекам. – …а я думала… он меня разлюбил… и бросил… Я ненавидела его… Я…

Она задохнулась от волны самоотвращения, вспоминая свои ночные похождения, коктейли, чужие шеи… Месть тому, кто на самом деле пожертвовал всем.

– Нет, – Айса перебила резко, но без осуждения.

Она поднялась, подошла к ней.

– Нет, дитя. Он увез… свое разбитое сердце. Не знаю… – ее голос дрогнул, в нем впервые прозвучала истинная неуверенность, – …сможет ли он… собрать его. Воскресить себя… для жизни. Или просто… доживет свой век в тени, где его никто не найдет.

Элиана вскочила. Резко, с неожиданной силой, вернувшейся в ее ослабленное тело. Слезы еще текли, но глаза горели уже новым огнем – ясным, решительным, почти яростным. Она подбежала к окну, впилась взглядом в бескрайние, темнеющие горы, за которыми скрылся он.

– Тогда это меняет ВСЁ! – ее голос прозвучал громко, четко, отчеканивая каждое слово.

Она обернулась к Айсе, ее фигура выпрямилась с утраченной было царственностью. В ее глазах не было больше пустоты. Там полыхала цель.

– Я найду его. Найду. И верну. Он должен…

Она сделала паузу, рука инстинктивно легла на живот, где спал их ангел.

– …Он должен увидеть. Должен знать.

В комнате повисла тишина, наполненная громадой только что обрушившейся правды и огромной, дерзкой решимостью. Путь Элианы, еще минуту назад казавшийся дорогой в вечную тьму отчаяния, круто свернул. Теперь он вел на поиски. На поиски человека, который ради нее променял вечность на мимолетный шанс… быть любимым до конца.

Айса встала, ее фигура выпрямилась с новой, грозной решимостью.

– Я переезжаю сюда. Сегодня же. – Ее голос зазвучал как приказ. – Я буду его охранять. Каждую секунду. Никто… – ее глаза сверкнули сталью, – …АБСОЛЮТНО НИКТО не должен этому помешать.

Она повернулась к окну, к солнцу, которое теперь казалось не врагом, а символом чего-то невероятного.

– Это дитя, Элиана… – прошептала она, глядя вдаль. – Оно вернет мир тем, кому он по праву принадлежал.

За дверью, прислонившись лбом к холодному дубу, Мариус слушал. Каждое слово проникало сквозь толщу дерева. Его мертвое сердце забилось чаще. Не от страха. От огромной, немой надежды и леденящего предчувствия новой бури. Жизнь только что перевернулась. Игра началась заново. Ставки стали бесконечно выше.

Слова Айсы стали запрещающим барьером и спасительным якорем. Ядовитые коктейли, бары, мужчины-жертвы – все это осталось в прошлом, как кошмарный сон. Пустота внутри Элианы, которую она пыталась заполнить кровью и адреналином, теперь медленно, чудовищно медленно, начала заполняться чем-то иным. Чем-то тяжелым, живым, пульсирующим.

Беременность вампирши, зачатой на грани миров, оказалась не мистической благодатью, а суровым испытанием, выжимающим из нее все соки.

Физические муки стали ее повседневным адом. Утренняя – а чаще дневная и ночная – тошнота не отпускала неделями, превращая жизнь в череду мучительных спазмов. Запахи, некогда незначительные или даже приятные – чистый горный воздух, пыль веков на библиотечных фолиантах, тонкий аромат собственной кожи – теперь вызывали неудержимые приступы рвоты. Айса, с магической точностью алхимика, находила странные спасения: кусочки льда с каплей лимонного сока, корень имбиря, выращенный под особыми заклинаниями, вода из горного ключа, заряженная лунным светом в серебряном кубке. Слабость, непривычная и унизительная, сменила титаническую силу. Легкость полета, способность крушить камень – все иссякло. Подъем по лестнице замка превращался в подвиг. Часы она проводила у высокого окна, укутанная в плед, в огромном кресле, ее взгляд терялся в бескрайности гор, а руки инстинктивно оберегали едва округлившийся живот. Головокружения накатывали волнами, странные приступы жара сменял леденящий холод, заставляя ее тело дрожать в изнеможении. Она чувствовала себя хрупким, треснувшим сосудом, вынужденным нести нечто бесконечно большее и важнее себя самой.

Эмоциональная буря бушевала не менее яростно. Страх был постоянным, гнетущим фоном: страх за дитя («Что оно? Кто оно? Выживет ли в этом чудовищном союзе?»), леденящий страх перед неизвестностью родов, всепоглощающий ужас перед будущим ребенка в мире вампиров. Вина за убитых мужчин, казалось, усилилась; их лица являлись ей в кошмарах, шепча обвинения. Айса твердила, что это плата, которую она обязана нести, но что жизнь, растущая в ней – и есть ее искупление. И среди этой тьмы теплилась тихая, упрямая надежда: «Когда Дамьен узнает… он должен вернуться.» Этот светлячок горел в самой глубине ее души. Она ловила себя на том, что рисует в воображении его лицо: изумление, немой восторг, нежность, которую она так отчаянно жаждала. Она разговаривала с растущим животом, шепча истории о его отце – о его силе, его красоте, о том, как он обязательно к ним вернется. Эта надежда, хрупкая и навязчивая, была ее единственным кислородом.

Преображение окружения было столь же разительным. Замок Блэквуд превратился в неприступную крепость-монастырь, целиком посвященную ее тайне и защите. Айса переехала окончательно, привезя с собой целый арсенал древних знаний, редчайших трав и артефактов защиты. Она стала всем сразу: неусыпным стражем, мудрой повитухой, властной наставницей. Ее энергия, спокойная и неумолимая, как течение глубокой горной реки, задавала ритм замку. Мариус же превратился в тень и щит. Он патрулировал огромные владения с беспрецедентной бдительностью, отгоняя даже случайных горных орлов. Организовывал поставки чистейшей крови из банка (которую Элиана, к облегчению всех, теперь могла иногда пить без немедленной рвоты) и добывал самые странные продукты по загадочным запросам Айсы. Когда его взгляд украдкой падал на округлившийся живот Элианы, в нем читалась вековая нежность и неподдельная, тяжелая ответственность. Даже Агата и слуги ходили по замку на цыпочках, шепчась о чуде, сокрытом за толстыми стенами. Их отношение к Элиане пропиталось благоговейной жалостью и трепетом перед непостижимой тайной, которую она носила в себе.

Роды начались не в полночь, а на рассвете. Как будто само дитя выбрало момент перехода от тьмы к свету. Прошли они относительно быстро, но были напряженными и тихими. Не было криков ярости или боли – только сдавленные стоны Элианы, четкие, спокойные команды Айсы и мерное дыхание Мариуса, стоявшего за дверью как каменный страж, готовый ворваться по первому зову.

И вот… первый крик. Не пронзительный визг, а чистый, сильный звук, зазвеневший в каменных стенах как колокольчик. Звук жизни.

Айса, принимавшая ребенка своими руками, замерла. На ее лице, обычно таком сдержанном, отразилось чистейшее изумление и восторг. Она подняла младенца, завернутого в стерильную пеленку из самого мягкого льна.

– Посмотри… – прошептала она Элиане, голос дрожал от непривычной эмоции. – Просто посмотри на него.

Элиана, изможденная, в поту, подняла тяжелую голову. И увидела.

Мальчик. Совершенный. Крепкий. И волосы… Они были не черными, как у Дамьена, не каштановыми как у нее. Они были ослепительно белыми. Как первый снег на вершинах гор. Как лунный свет, воплощенный в шелк. Чистейший, сияющий белый цвет.

– Ангел… – выдохнула Айса, прижимая младенца к груди с невероятной, почти материнской нежностью. Ее глаза были влажными. – Чистый ангел, явившийся в этот мир тьмы. Дитя Грани.

Она осторожно передала ребенка Элиане. Та приняла его дрожащими руками, прижала к груди. Тепло, живое, пульсирующее тепло маленького тельца обожгло ее холодную кожу. Она вдыхала его запах. Она смотрела на белые волосики, на крошечное личико. Слезы – не горя, а оглушительного, немого счастья и тоски – хлынули по ее щекам.

– Дамьен… – прошептала она, целуя белоснежный макушку. – Твой сын…

Мариус, услышав крик ребенка и тишину, означавшую, что все хорошо, тихо вошел. Он подошел к кровати, встал на колено. Его обычно каменное лицо было преображено. В глазах светилось что-то древнее и глубокое – признание чуда, клятва верности новому господину.

Айса встала рядом, ее рука легла на плечо Элианы. Ее взгляд был прикован к младенцу.

– Он под абсолютной защитой, – сказала она тихо, но с железной интонацией. – Каждым нашим дыханием. Каждой каплей нашей силы. Этот свет не погаснет.

Комната, залитая первыми лучами солнца, пробивающимися сквозь горы, наполнилась тихим чудом. На руках у Элианы, в сердце древнего замка тьмы, лежало дитя белого света – живое напоминание о Дамьене, о мимолетной грани между мирами, и о надежде, которая, вопреки всему, продолжала теплиться. И его присутствие уже меняло все.