Любовь как приговор

Глава 23. Другая жизнь – шанс или отчаяние?

Профессор Эндрю Джексон, ощущал вечернюю усталость во всем теле. Кости ныли от сырости приморского Сиэтла, в легких свистел знакомый осенний ветер, а за спиной – тяжесть прожитых лет и портфеля с непроверенными работами. Его маленький, уютный домик на берегу был маяком покоя, единственным местом, где он мог дышать полной грудью, пусть и с легкой одышкой. Он вставил ключ в замок, привычным движением повернул... но дверь не поддалась. Только глухой стук цепочки изнутри.

– Что за чертовщина? – пробормотал он, голос хрипловатый от холода и неожиданности. Он потряс дверь, толкнул плечом – бесполезно. – Кто там шутит со стариком?

В его голосе смешались раздражение и тревожная искорка. Жил он один. Никто не должен был быть внутри.

Затем – звук. Металлический звон снимаемой цепочки. Дверь медленно, почти нехотя, отворилась.

Эндрю сделал шаг через порог... и замер. Весь воздух вырвался из его легких. Спиной к стене, в тени узкого коридора, стояла она.

Элиана.

Сердце, старое, изношенное, взревело за грудиной, как загнанный зверь, пытаясь вырваться из клетки ребер. Кровь ударила в виски, затуманивая зрение на роковое мгновение. Внутри него поднялась буря, хаотичная и всесокрушающая.

Невозможно. Слово пробилось сквозь гул в ушах, холодное и абсолютное. Галлюцинация. Усталость, наконец сломившая разум. Она не может быть здесь. Не после всего... Не после того, как он так тщательно стер свои следы, растворился в ничтожестве этого человеческого существования.

И тут же – слепая, режущая радость. Элиана! Его Элиана! Не изменилась ни капельки. Живая, здесь, в его жалкой, пахнущей плесенью прихожей! Порыв броситься вперед, обвить ее, утонуть в знакомом холоде ее силы, рыдать в плечо, выкрикивать мольбы о прощении – ударил по нервам, как электрический разряд. Каждая клетка его смертного тела кричала к ней, тянулась магнитом, забыв о годах, боли, побеге.

Но радость смял глубочайший стыд, тошный и удушающий. Она видит его. Видит эту развалину – старого, немощного, дряхлого. Тень Дамьена Блэквуда, призрак былой мощи. Вина за подлый побег, за годы трусливого молчания, за ее разбитое сердце, оставленное гнить в каменном мешке замка – сжала горло стальными пальцами, сильнее, чем это могли бы сделать ее собственные руки. Колени чуть подкосились.

И сквозь стыд прорвался животный страх, первобытный и леденящий. Зачем? Зачем она пришла? Отмстить? Плюнуть в лицо этому жалкому подобию человека? Забрать то немногое, что у него осталось – эту хрупкую, ничтожную искру человеческой жизни? Ее глаза, даже в скупом свете, пробивавшемся из комнаты, горели. Но не теплом прошлого, не огнем их страсти. В них был лишь нечеловеческий холод. Ледяная глубина. И бездна абсолютной, пугающей неизвестности.

Буря бушевала, но тело действовало на автопилоте выживания. С дрожащими руками он снял пальто, механически повесил его на крючок. Прошел мимо нее в гостиную, стараясь не дышать, не смотреть, не чувствовать ее близость.

За его спиной громко захлопнулась дверь. Он вздрогнул, обернулся. Она стояла там, непоколебимая, заперев его в этом доме с его прошлым.

– Вот так ты меня встречаешь спустя десять лет после расставания? – ее голос резанул тишину, холодный, как сталь. Она пошла на него, каждый шаг – угроза. – Даже не обнимешь. Не соскучился, Дамьен?

Имя, от которого он отрекся, обожгло. Он стоял, парализованный внутренней бурей. Тысячи слов роились в голове: оправдания, мольбы, крики. Но язык прилип к небу. Губы безмолвно шевелились. Она пришла не за этим. Не за слезами старика.

– Зачем ты тут? – вырвалось у него наконец, голос хриплый, предательски слабый. Гораздо тише, чем он хотел. Звук собственной немощи унизил его еще больше.

Ее смех был коротким, горьким, безрадостным.

– Теплое приветствие. Спасибо, что спросил! – ирония капала ядом. – У меня все отлично! – Она огляделась по сторонам, взгляд скользнул по уютной, по-человечески захламленной комнате. – Смотрю, ты хорошо устроился… Жена?

Она молнией оказалась у камина. Ее рука вцепилась в фоторамку. На фото – он, еще более крепкий, и женщина с добрыми глазами и седыми волосами. Элиана впилась взглядом в женское лицо, исследуя, оценивая с холодной яростью.

– Вместе работали, – торопливо выпалил он, чувствуя, как леденящий страх сковывает живот.

– Фото коллеги не хранят дома, – отрезала она, голос шипел, как змея.

– Не жена! – выкрикнул он, защищая память, защищая себя. – Просто... вместе жили. Какое-то время.

– Где она? – Элиана повернулась к нему, глаза полыхали багровым огнем вампирской ярости. – Я убью ее!

Она швырнула фоторамку в стену со звериной силой. Стеклянные осколки разлетелись, дерево затрещало. Он вздрогнул, прикрыв лицо рукой от летящих щепок.

– Она умерла! – крикнул он, голос сорвался от отчаяния и боли. – Два года назад!..

– Значит, повезло, – холодно констатировала Элиана. – Иначе я бы выпила из нее все, до последней капли.

– Элиана, прекрати! – взмолился он, голос дрожал. Мольба слабого. Унизительно.

– ПРЕКРАТИ?! – Она взревела, перекрывая его. В одно движение она подскочила к обеденному столу и опрокинула его с нечеловеческой силой! Фарфор, книги, лампа – все полетело на пол с оглушительным грохотом. – Ты бросил меня! Разбил сердце! А сам... – ее голос зазвучал пронзительно, истерично, – ...а сам кувыркался на той мягкой кровати, что в твоей комнате, с этой... профессоршей! И как она горячая, а? Она согревала твою старую шкуру?!

– Элиана! ЗАМОЛЧИ! – заорал он в бессилие, в страхе, в стыде. Его единственное оружие – голос – подвело, сорвавшись на хрип.

Она двинулась. Не шагом – исчезла и материализовалась перед ним. Ее рука впилась ему в горло, холодная, неодолимая. Она приподняла его, как тряпичную куклу! Его ноги забились в воздухе. Он закашлялся, захрипел, мир поплыл перед глазами, наполняясь темными пятнами. Воздух! Нужен воздух!

– Я десять лет... без сна... без отдыха... ищу тебя! – ее лицо было в сантиметрах от его, глаза – две черные бездны ненависти и боли. – Конечно, не как ты... триста лет... но все же! А ты... – она сжала горло сильнее, – ...ты тут устроил жаркие ночи на берегу океана!

Она разжала пальцы. Он рухнул на пол, тяжело, как мешок с костями. Задыхаясь, кашляя, слюнявясь, он съежился на ковре среди осколков и разбитых вещей, символ его разрушенного спокойствия и невероятной мощи прошлого, что нагнала его здесь, в его маленьком человеческом убежище. Он лежал, беспомощный, старый, дрожащий, а над ним стояла его Вечность, его Любовь, его Проклятие, дышавшая холодом и гневом. Он лежал на полу, задыхаясь, чувствуя каждый хруст разбитого стекла под локтем, каждую ноющую боль в старых костях. Стыд и бессилие душили его сильнее ее руки. Глаза, затуманенные болью и слезами, поднялись к ней, стоящей над ним – вечной, могущественной, неприступной в своем гневе.

– Посмотри на меня… – прохрипел он, голос был разбит, как осколки на полу.

Он махнул слабой рукой в сторону своего лица, своего согбенного тела.

– …и на себя. Красавица и Чудовище. Вот так бы и закончились мои дни… в твоем презрении. Я уже не тот… молодой и сильный вампир… Я – дряхлый старик. Посмотри!

Его голос сорвался в надрывный шепот.

– За десять лет… я постарел так, будто пролетело тридцать. Моя жизнь… бежит с вампирской скоростью… к концу. Зачем…

Он закашлялся, захрипел, пытаясь вдохнуть.

– …зачем я тебе такой… был нужен?

Его слова, полные самоуничижения и глубочайшего страха быть непринятым, повисли в воздухе. Элиана замерла. Ярость в ее глазах заколебалась, потрескалась, как лед под неожиданным теплом. Она медленно присела рядом с ним на корточки. Ее движения были уже не угрозой, а… исследованием? Пониманием?

– Ты думаешь… – ее голос потерял металлический холод, став низким, глубоким, дрожащим от сдерживаемых эмоций. – …я влюбилась в твою смазливую мордашку?

Она коснулась пальцем его морщинистой щеки, очень нежно.

– Нет, Дамьен. Я влюбилась… в твою заботу. В твою нежность…

Ее пальцы провели по его седому виску.

– …в твое чувство дорожить мною. И знаешь, когда это произошло?

Она наклонилась чуть ближе, ее глаза искали его взгляд, пытаясь пробиться сквозь его стены.

– Когда ты сказал всего несколько слов…

Пауза. Голос стал еще тише, проникновеннее:

– «У вас что-то случилось?»

Она увидела, как его глаза расширились от полного изумления. Да. Тот день в парке. До того, как она обернулась и увидела его. До того, как ее поразил его свет.

– Да, – кивнула она, отвечая на немой вопрос в его глазах. – Когда я еще не повернулась… и почувствовала это… мощное притяжение. Магнит… который меня затягивал. Твой голос…

Она закрыла глаза на мгновение, вспоминая.

– …твоя забота. Я любила… твой внутренний мир. Твою душу.

– Но я… стар… и слаб… – выдохнул он, отвернувшись, не в силах вынести ее взгляд, полный такой… неуместной, невероятной нежности.

– Дамьен…

Она мягко, но неуклонно повернула его лицо к себе. Ее ладонь легко провела по его щеке, по глубоким морщинам у глаз, по седым щетинам. Прикосновение было искупительным.

– Я любила… и люблю тебя… даже таким. Я люблю… – ее голос дрогнул, и предательские слезы, горячие и соленые, покатились по ее щекам, оставляя блестящие дорожки на безупречном макияже. – …твои морщинки. Твою седину. Даже твои… больные колени.

Она улыбнулась сквозь слезы – печальной, нежной, безмерно уставшей улыбкой.

Щит сломался. Все его сопротивление, вся гордость, весь страх – рассыпались в прах. Грубый, надсадный рык вырвался из его горла, и он зарыдал. Не тихо, а громко, всхлипывая, трясясь всем телом. Он упал вперед, обхватив ее руками, вцепившись в нее, как утопающий в последний спасительный плот. Он прижал лицо к ее плечу, и его слезы, горячие и человеческие, смешивались с ее холодными вампирскими.

– Прости… – хрипел он, слова тонули в рыданиях. – Прости меня… Элиана… Я… я не хотел… Я боялся… Я…

Слова терялись в потоке накопленной за десятилетия боли, вины и любви.

Она не отталкивала его. Ее руки обняли его хрупкую, дрожащую спину, прижимая к себе с осторожной силой, боясь сломать. Плакала тихо, ее слезы капали ему на седые волосы.

Через время, когда его рыдания сменились глухими всхлипами, она аккуратно приподняла его. С невероятной, но бережной силой она подняла его с пола и усадила на уцелевший край дивана. Она села рядом, ее рука не отпускала его.

– По моей вине… – он прошептал, глядя в пол, не в силах поднять глаза. – …ты так несчастна. И мне… нет прощения. Никогда.

Они сидели в разгромленной гостиной, среди осколков их прошлого и настоящего. Соленый воздух с океана смешивался с пылью и запахом его человеческих слез и ее холодной печали. Буря гнева стихла, оставив после себя тихую, глубокую трагедию и хрупкую нить связи, которая, казалось, все еще пульсировала между ними, несмотря на разлуку и боль. Ангел в замке и старик у моря. Любовь, пережившая смерть и вечность, но не нашедшая покоя.

Тишина после слез была тяжелой, насыщенной невысказанным. Ее взгляд, еще влажный от слез, скользнул по стенам, цепляясь за другое фото – большего формата. Там он, уже явно седой, но улыбающийся по-человечески тепло, рядом – та самая женщина, а по бокам… двое подростков. Мальчик и девочка. Все смотрели в кадр с непринужденным, семейным счастьем.

Элиана кивнула в сторону фото, голос приглушенный, но острый как лезвие под пеплом:

– У тебя… была настоящая семья?

Он вздохнул, потер усталое лицо, не глядя на снимок.

– Да. Это дети Маргарет. Они… приняли меня как родного. Даже… отцом называют.

В его голосе прозвучала искренняя, горько-сладкая нежность к этим чужим детям, подарившим ему иллюзию отцовства.

Ярость. Не холодная, как прежде, а обжигающе-горячая, кислотная, вскипела в Элиане сполна. Она соскочила с дивана, молнией очутившись перед фото. За спиной она услышала его хриплый вдох, шорох попытки подняться – наверное, чтобы вырвать снимок, спасти его от ее ярости.

– Хороший папаша! – ее голос звенел ядовитой насмешкой, резанув тишину. Она тыкала пальцем в стекло, за которым улыбались лица. – И счастливая семейка! Идиллия на берегу моря!

Она резко повернулась к нему. Он замер на полпути с дивана, лицо искажено предчувствием нового взрыва.

– Ты изменилась, Элиана, – прохрипел он, не в силах найти других слов. Констатация. Приговор.

– Ты изменил меня, Дамьен! – выпалила она, шагнув к нему. Глаза полыхали не только гневом, но и годами накопленной боли. – Десять лет! Десять лет город за городом! Сначала я ждала…

Голос сорвался, она сглотнула.

– …ждала, что ты опомнишься, вернешься! Потом… когда стало ясно, что ты не возвратишься… я отправилась тебя ИСКАТЬ!

Она встала прямо перед ним, впиваясь взглядом.

– Как думаешь, для чего?! Чтобы мы с тобой тоже завели такую вот СЧАСТЛИВУЮ СЕМЬЮ?! Помнишь?!

Ее крик зазвучал пронзительно, истерично, как рана.

– Помнишь, как я мечтала о детях?!

Он опустил голову, сжался, словно от удара. Голос его был едва слышен, полон сокрушительной вины:

– Извини… что уничтожил твою мечту… иметь ребенка. Я… украл это у тебя.

– Нет. – Ее ответ прозвучал тихо, но с абсолютной, ледяной ясностью. Все напряжение схлынуло, сменившись странной, непреклонной решимостью. – Ты не уничтожил.

Она медленно засунула руку во внутренний карман своей куртки и достала небольшое, бережно хранимое фото. Протянула ему.

– Знакомься.

На фото был мальчик. Лет десяти. Белоснежные, волосы, идеальные, очерченные черты лица, неестественная для ребенка красота.

– Алекс Блэквуд, – произнесла Элиана, и в ее голосе, назвавшем имя, пробилась нежность, гордость, глубина, которых он не слышал от нее все эти годы.

Дамьен взял фото дрожащими руками. Сначала непонимание. Он всматривался, морщил лоб. Потом… Его взгляд уперся в глаза. В те зеркала его собственной давно утраченной молодости и силы. Узнавание пришло молнией. Физически ощутимым ударом. Он вздрогнул всем телом, словно его ударили током. Цвет сбежал с его лица, оставив его пепельно-серым. Губы безмолвно зашевелились. Пальцы сжали картонку фото так, что она прогнулась.

– Похож… на тебя… – выдохнул он хрипло, машинально. – Но… как? Это… невозможно…

– Присмотрись, – тихо, но неумолимо повторила Элиана. Она присела перед ним, глядя ему прямо в глаза. – У него ТВОИ глаза, Дамьен. Твоя кровь. Твоя душа. – Она сделала паузу, дав словам достичь глубин его сознания. – Это твой сын.

Слова «твой сын» повисли в воздухе, звенящие, как разбитый хрусталь. Сначала – глухое отрицание в его глазах. Нет. Не может быть. Обман. Больная фантазия. Потом – медленное, мучительное осознание. Правда. В глазах мальчика.

– Я не понимаю, Элиана, – спросил он тихим, дрожащим голоом.

Она смотрела, как Дамьен сжимает фото Алекса, его старые руки дрожат, а слезы текут по морщинам. Ее собственный голос смягчился, в нем появились нотки благоговения перед чудом.

– Дамьен… Айса объяснила. Это было… как падение звезды в нужное место в океане. Чудо, которое длилось мгновение. – Она села рядом с ним на диван, осторожно положив руку на его спину. – Ты помнишь то наше свадебное путешествие? Тот ритуал… Ты уже отдавал мне свою силу, свою тьму… становился… человеком. А я… я уже не была им. Во мне кипела твоя кровь, твоя мощь, но я еще не стала… этим полностью. Мы оба были… на грани. Ни здесь, ни там.

Она взяла фото из его дрожащих рук, сама глядя на беловолосого мальчика.

– Он не просто наш сын. Он… осколок той вечности, что ты мне отдал, Дамьен. Айса называет его «Дитя Грани». Его основа – моя человечность. Но то, что делает его… особенным, сильным, необычным – это твоя сущность, та самая, что уходила из тебя… и нашедшая пристанище в нем. В нашем сыне. Он – живое напоминание о том, что было между нами в тот миг. Он носит его в себе. Твои глаза… твоя сила.

Дамьен поднял на нее заплаканные глаза, полные немого вопроса «Как я мог этого не знать? Как я мог бросить это?». Элиана увидела в них всю его сокрушительную вину и боль.

– Он есть, Дамьен, – прошептала она, возвращая ему фото. – Твой сын. Часть тебя, спасенная от распада. Живущая. Сияющая. И он ждет. Ждет, чтобы узнать своего отца. Пусть даже такого, – она мягко коснулась его морщинистой щеки, – седого и с больными коленями. Потому что ты – его начало.

Щит окончательно рухнул. Все его сопротивление, вся логика, вся человеческая немощь – исчезли. Из его горла вырвался странный, животный звук – нечто между рыданием, стоном и криком души. Он прижал фото к груди, сжимая его так, будто боялся, что оно растворится.

– Что я… наделал… – захлебывался он словами, голос рваный, полный невыносимой агонии. – У меня… есть сын… Я…

Он задохнулся, не в силах вымолвить дальше. Вес десяти лет бегства, десяти лет ее поисков, и целой вечности потерянного отцовства обрушился на него, сокрушая остатки достоинства.

– Я все… испортил… Все… Прости… Прости меня…

Она смотрела на него не глазами, а всей своей вампирской сущностью, ощущая его отчаяние. Он сидел, согбенный, словно под невидимым прессом, дрожащие руки сжимая фото Алекса так, что картонка коробилась. Его взгляд был пригвожден к изображению сына – невидящий, остекленевший, провалившийся куда-то в бездну собственного ужаса. Слезы текли по глубоким морщинам, не прерываясь – физическое воплощение его полного краха. Он не рыдал громко, а издавал тихие, надсадно-хриплые всхлипы, как раненый зверь, которому некуда бежать. Каждое вздрагивание его плеч, каждый спазм в горле, каждый прерывистый вдох – все кричало о невыносимой боли, о душевном кровотечении, которое не остановить. Она видела, как свет известия о сыне – ослепительный, чистый – мгновенно гас в его глазах, поглощаемый черной тучей вины и проклятий, которые он обрушивал на себя самого. Он был разрушенным мостом – одна сторона в прошлом, где он был отцом чужих детей, другая – в невозможном будущем с собственным сыном, а посредине – пропасть его трусости, и он падал в нее с каждой секундой.

В его сознании свирепствовал ураган, сметающий все на своем пути. Мысли неслись со скоростью падающего камня, каждая – обоюдоострый нож:

«Сын? Мой? Невозможно. Чудо? Нет, кошмар. Моя кровь? Мои глаза? В этом ангеле? Ложь! Иллюзия! Больная мечта старика!» Но фото жгло пальцы, глаза мальчика смотрели в самую душу, узнавая, обвиняя. Правда. Неумолимая. Сокрушительная. «У меня ЕСТЬ сын. Живой. Прекрасный. Сияющий. И я… Я НЕ БЫЛ ТАМ.»

Картины вспыхивали в голове: первый крик, которого он не слышал; первые шаги, которых не видел; вопросы о папе, на которые отвечала только Элиана. Годы. Драгоценные, невозвратимые годы. Украденные у сына. Украденные у себя.

«Трус!» – этот вопль глушил все остальное. «Гнусный, жалкий ТРУС! Испугался немощи! Испугался, что она увидит меня слабым! Испугался СМЕРТИ, как последний смердящий крысеныш! Бежал, поджав хвост! Что я НАДЕЛАЛ?!» – мысль била молотом по наковальне вины. «Уничтожил все! Любовь Элианы – растоптал! Ее мечту о семье – извратил своим бегством! А теперь… СЫНА! Собственного сына лишил отца. Сына…О котором даже не смел МЕЧТАТЬ…» – эта мысль была особенно ядовитой. «Вечность – бесплодна. Я смирился. Запретил себе даже думать об этом. А оно… СЛУЧИЛОСЬ! Чудо! Самое невозможное, самое драгоценное! И я… Я ОТВЕРНУЛСЯ! Я ВЫПЛЮНУЛ ЭТО ЧУДО, КАК ПОГАНУЮ СЛЮНУ!» Желание вырвать себе сердце, разбить голову о стену было физическим, неудержимым.

Он сидел, прижимая фото сына к ноющей груди, как единственную реликвию украденного рая, и плакал – не о себе, а о сыне, которого предал, о любви, которую растоптал, о будущем, которое украл у них всех своей трусостью. Он был могильщиком собственного счастья, и вес этой могилы давил его в пыль.