Любовь как приговор

Глава 15. Первая ночь, вечная тьма

Элиана вышла на палубу, все еще ощущая легкое головокружение, от предвкушения ночи. Свежий морской бриз играл с ее чуть влажными после душа волосами, нежно касаясь шеи над тончайшим кружевом самого красившего белья. Она долго выбирала – самое красивое, тонкое, как паутина, шелковое на ощупь. И платье – легкое, струящееся, цвета глубокой ночи. Оно обтекало фигуру, мерцая при каждом шаге в свете палубных фонарей. Первая брачная ночь как муж и жена в вечности... Мысль об этом заставляла мурашки пробегать по коже, а сердце биться чуть быстрее.

Она устроилась в глубокое кожаное кресло, впиваясь пальцами босых ног в прохладный тик. В руке – холодный стакан с апельсиновым соком, искрящимся в мягком свете. Но взгляд ее был прикован не к напитку, а к фигуре у штурвала.

Дамьен стоял за массивным штурвалом их роскошной яхты. Лунный свет струился через лобовое стекло рубки, высвечивая его профиль: четкую линию челюсти, сосредоточенный взгляд, устремленный в бархатную темноту океана. Сильные руки с длинными, уверенными пальцами лежали на полированном дереве руля. Мускулы предплечий под закатанными рукавами рубашки играли при каждом точном, минимальном движении, корректирующем курс. Темные волосы, обычно безупречные, слегка растрепал ночной ветер, проникавший через приоткрытый люк. Он выглядел могущественно, спокойно, как истинный властелин этой ночи и этой стихии.

Он почувствовал ее взгляд. Не поворачивая головы, уголки его губ дрогнули, превратившись в ту самую, редкую и такую дорогую Элиане улыбку. Улыбку глубокого удовлетворения и тихой радости, что она теперь его. Настоящая. Навсегда. Миссис Блэквуд. Волна теплого, абсолютного счастья накрыла Элиану. Они были мужем и женой. Эта мысль грела сильнее любого солнца.

Чуть позже его движения за штурвалом стали плавнее, замедлились. Он бросил быстрый, цепкий взгляд на навигационные экраны, одной рукой сделал точную настройку, а другой – жестом подозвал ее.

– Элиана, подойди, – его голос донесся до нее спокойный и теплый, легко заглушая тихий гул приборов.

Она встала, ощущая, как платье ласкает кожу, и подошла, встала плечом к его плечу в тесном пространстве рубки. Он легко обнял ее за талию, притянув чуть ближе, не отрывая взгляда от горизонта. Его внимание было сосредоточено, пальцы чуть шевелились на руле, внося микроскопические коррективы. Она чувствовала его уверенность, абсолютное владение ситуацией, силу, исходящую от него. Запах моря, его кожи и чего-то неизменно древнего, и могучего смешивались в ее голове.

Внезапно гул двигателей стих, перейдя в тихое посапывание. Яхта плавно потеряла ход, замерла, лишь покачиваясь на едва заметной ночной зыби. Наступила оглушительная тишина, нарушаемая лишь шепотом волн о корпус и криком одинокой чайки вдалеке.

Они вышли на палубу. Перед ними открылся остров. Величественный. Поразительной, почти нереальной красоты. Гигантские, покрытые ковром изумрудной растительности скалы вздымались из черной воды, их вершины терялись в серебристой лунной дымке. Отвесные утесы чередовались с узкими полосками пляжей с ослепительно белым песком, светящимся в темноте. Сотни водопадов, как жидкое серебро, струились по склонам, срываясь с огромной высоты в бирюзовые лагуны, которые светились изнутри фосфоресцирующим планктоном. Аромат тропических цветов, влажного мха и соленого океана достигал их даже здесь, опьяняюще густой. Дух захватывало от этой дикой, первозданной мощи и красоты.

– О, Дамьен... – выдохнула Элиана, не в силах оторвать взгляда. – Это... волшебно... Мы сойдем? – в ее голосе звучало нетерпение и восторг.

Он покачал головой, его рука крепче сжала ее талию, словно оберегая.

– Думаю, не стоит, моя любовь, – ответил он мягко, но в его тоне зазвучала глубокая, вековая серьезность. – Я хотел показать тебе это... именно так. С моря. – Он сделал паузу, его золотые глаза стали темнее, изучая знакомые очертания. – Это тот самый остров. С которого все началось. Где пещера. Где тьма настигла нас с Адрианом. Где проклятье пустило корни.

Элиана вскрикнула, инстинктивно прижав ладонь ко рту. Глаза ее широко распахнулись от потрясения. Она прижалась к нему сильнее, всем телом, ища опоры и защиты, чувствуя дрожь, пробежавшую по его руке. Великолепие острова внезапно обрело зловещий, двойной смысл.

– Он... необитаем? – прошептала она, не сводя глаз с темных лесов.

– Да, – кивнул Дамьен. – Но древнее зло... то, что породило нас... возможно, дремлет там до сих пор. В глубине пещер. В самом сердце гор.

Его голос был тихим, как шелест крыльев ночной птицы.

Она молчала, впитывая вид, осознавая его значение. Потом медленно повернулась к нему. В ее глазах уже не было страха, только глубокое понимание и благодарность.

– Но это... так невероятно красиво, – сказала она искренне, ее голос окреп. – Спасибо... что привез меня сюда.

Она поднялась на цыпочки, ее руки обвили его шею. Их взгляды встретились – янтарный и золотой. И они поцеловались. Долго, нежно, с вкусом морской соли и обещанием вечности. Поцелуй, стирающий тень проклятого острова, утверждающий их здесь и сейчас.

Он отстранился, его глаза светились теплом и едва уловимой искоркой веселья.

– А теперь, – объявил он торжественно, но с игривой ноткой, – отметим наш союз, миссис Блэквуд.

Он исчез в салоне, Элиана быстро спустилась за ним на кухню. Через мгновение она вынесла изящный поднос: свежие устрицы на льду, ломтики нежнейшего пармского прошутто, спелые ягоды и миниатюрные тарталетки. Поставила его на столик у кресел.

Дамьен появился с ледяным ведерком, из которого торчало горлышко бутылки премиального шампанского, и тяжелым хрустальным декантером с выдержанным, темным как ночь, виски. Он ловко откупорил шампанское – пробка вылетела с тихим хлопком, искрящиеся струйки побежали по бутылке. Наполнил два бокала.

Они устроились в глубоких креслах, лицом к лицу, к завораживающему виду проклятого рая. Подняли бокалы. "За нас," – просто сказал Дамьен. "За вечность," – добавила Элиана. Хрусталь звонко встретился.

Они пили. Он виски – глубокое, дымное, с нотами дуба и вековой тайны. Она шампанское – игристое, холодное, обжигающе-радостное, пузырьки которого игриво поднимались к звездам, как ее мысли. Она смотрела не на море, а на него. На его профиль, освещенный мягким светом палубных фонарей, на бриллиант на своем пальце, который мерцал даже в этой полутьме.

– Знаешь, Дамьен, – начала она тихо, голос ее был немного хрипловат от соленого ветра и сдерживаемых эмоций. Она провела пальцем по ободку бокала. – Сегодня... это был вихрь. Самый безумный, прекрасный и... оглушающий вихрь в моей жизни. И я до сих пор в нем кружусь.

Она закрыла глаза на мгновение, как бы переживая все заново.

– Пляж. Песок, такой горячий под босыми ногами! Волны, холодные и нежные... Солнце, которое купало все в золоте. Я чувствовала... жизнь. Каждую песчинку, каждую каплю. Как будто вся Вселенная пульсировала вокруг нас. И я крикнула тебе об этом... – Она вздохнула, ее рука непроизвольно коснулась кольца. – А ты... Я... я онемела. Совершенно. Мозг отключился. Остались только глаза, видящие эту коробочку, и твой взгляд... – Голос ее снизился до шепота, стал глубоким, полным изумления. – Ты выглядел таким... уязвимым. В твоих глазах не было власти или вечности. Была надежда. Надежда на меня. Как у обычного мужчины, который боится отказа. Это... меня сразило. И когда ты спросил... слово "да" вырвалось само. Без мысли. Как крик души. Как... единственно возможный ответ во всей Вселенной. – Слеза скатилась по ее щеке, но она не вытирала ее. – Я прыгала, как сумасшедшая! Не могла остановиться! Такая радость распирала изнутри, что казалось, взорвусь!

Она замолчала, впиваясь взглядом в пламя свечи на столике, ее пальцы сжимали бокал.

– А потом... эта арка. – Ее голос стал тише, задумчивее. – Я была в полнейшем шоке, Дамьен. Искренне. Минуту назад – кольцо. Минуту спустя – "пока смерть не разлучит". – Она горьковато усмехнулась. – Когда я увидела тебя там... под этими древними камнями... Когда Мариус стоял, такой напряженный и... счастливый за нас... Когда та женщина спросила... – Элиана покачала головой. – Я поняла. Ты боялся. Боялся, что песок в моих часах утекает слишком быстро. Что я могу передумать. Что вечность для меня слишком страшна. И ты хотел успеть. Связать нас здесь и сейчас. Закрепить мое "да" перед свидетелями, перед небом и морем. Твоя спешка... – ее губы дрогнули, – это была не импульсивность. Это был страх потерять меня. И это... – она выдохнула, – было одновременно ужасно трогательно и безумно.

Она отставила бокал и придвинулась к нему ближе, взяв его руки в свои.

– И когда я сказала "да" в тот второй раз... под аркой... – Она посмотрела ему прямо в глаза, ее взгляд горел чистотой чувств. – Это было не из-за шока. Это было осознанно. Сердцем. Я увидела в твоих глазах не только страх, но и любовь. Такую огромную, древнюю и... новую. Любовь, которая готова на безумства, лишь бы я была твоей. И я поняла – хочу. Хочу быть твоей женой. Здесь. Сейчас. Под этим небом. Даже если это безумие. Особенно если это безумие. – Она коснулась пальцем его губ. – Ты подарил мне день... полный чистого, дикого счастья. От ветра в машине до шока под аркой. От соленых поцелуев в воде до... – она махнула рукой в сторону роскошной яхты, – до этого. Нашего начала. Спасибо. За все. За безумие. За то, что ты мой. – Она прижалась лбом к его плечу, ее голос стал тише: – Я люблю тебя, мистер Блэквуд. Мой муж. Моя вечность.

Он слушал ее, не перебивая. Его золотые глаза, обычно такие непроницаемые, были широко открыты, впитывая каждое ее слово, каждую дрожь в голосе, каждую слезинку на ресницах. Его большая рука лежала поверх ее руки на диване, пальцы иногда непроизвольно сжимались, когда она описывала моменты его уязвимости на пляже или свой шок под аркой.

Когда она замолчала, прижавшись лбом к его плечу со словами "Я люблю тебя, мистер Блэквуд", тишина повисла между ними, насыщенная шумом прибоя и биением двух сердец – одного стремительного, человеческого, другого векового, мощного, но сейчас столь же взволнованного.

Он глубоко вздохнул, звук был низким, вибрирующим, как гул далекого органа.

– Элиана... – начал он, его голос необычно тихий, чуть хрипловатый. – Ты говоришь о вихре... – Он покачал головой, легкая, почти неуловимая улыбка тронула его губы. – Для меня... сегодня был не вихрь. А... землетрясение.

Он поднял свой бокал с виски, не допитый до дна, и взглянул на темную жидкость, как будто ища в ней ответы. Сделал глоток, поставил бокал. Его рука снова нашла ее.

– На пляже... Когда ты бежала к воде... – его глаза смягчились, в них вспыхнул отблеск того солнечного сияния. – Ты была... как воплощение самой жизни. Сияющая. Невесомая. Неприкосновенная. И в этот миг... страх сжал меня ледяной рукой. Страх, что я не имею права. Не имею права прикоснуться к этому свету. Осквернить его своей тьмой. – Его пальцы сжали ее руку крепче. – Колено... в воде... это было не романтично. Это было падение. Падение перед твоим светом. Мольба. Признание в собственной немощи перед твоей жизненной силой. И когда ты крикнула "Да"... – он закрыл глаза на мгновение, – это был... единственный луч, прорвавшийся сквозь триста лет ночи. Ярче любого солнца. Громче любого грома.

Он открыл глаза. В них стояли слезы. Не заметные, но влажный блеск в золоте выдавал их.

– Арка... – его голос сорвался. – Ты права. Это был страх. Животный, первобытный страх. Что ты одумаешься. Что вечность испугает тебя. Что я упущу. Что мои часы остановились, а твои – бегут слишком быстро. – Он резко встал, немного пошатываясь, и подошел к лееру, оперся руками о него, глядя на черную воду. – Подпись... – он обернулся к ней, улыбнулся криво, – я боялся, что рука дрогнет. Боялся, что выведу не "Дамьен Блэквуд", а что-то древнее и ужасное. Но вывел. И твоя рука... дрожала, но вывела. Рядом. – Он вздохнул, и в этом вздохе была целая вечность облегчения.

Дамьен взял свой бокал и допил виски одним большим глотком. Его взгляд, устремленный на нее, был лишен всякого стыда. Только любовь, желание и веселое безумие этого дня.

Он сделал шаг к ней. Еще один. Потом, с рычанием, больше похожим на смех торжества, он наклонился и подхватил ее на руки. Она вскрикнула от неожиданности и легкого головокружения, обвив его шею. Он понес ее по палубе, крепко прижимая ее к груди, будто самый ценный, хрупкий и одновременно жизненно важный груз. Шел мимо мягких диванов, мимо блистающего салона, прямо к двери в главную каюту. Ногой открыл ее, и внес ее через порог.

В каюте царил полумрак, мягко подсвеченный встроенными светильниками.

Он осторожно опустил ее на край широкой кровати, белоснежное белье прохладным шелком коснулось ее кожи. Никакой спешки, никакой неуклюжести – только сосредоточенная нежность. Его пальцы, сильные и удивительно ловкие, нашли невидимую застежку на ее платье. Ткань бесшумно соскользнула с ее плеч, открывая кожу, озаренную мягким светом каюты. Его взгляд скользнул по ней, не по-хищнически, а с немым благоговением, как перед чудом.

Первый поцелуй был легким, как прикосновение крыла бабочки – к уголку ее губ. Второй – глубже, к основанию шеи, где пульсировала жизнь. Его губы исследовали каждую линию ключицы, каждый изгиб плеча, зажигая под кожей медленные, сладкие искры. Она закрыла глаза, вздохнула, отдаваясь ощущениям, погружаясь в море его ласк. Его руки скользили по ее бокам, лаская ребра, талию, бедра, снимая последние преграды с почтительным терпением. Каждое прикосновение было обещанием, поклонением.

Нежность постепенно разожгла огонь. Он переместился выше, захватывая ее губы с новой силой. Поцелуй стал глубоким, влажным, ищущим ответа. Она ответила ему с равной страстью, ее руки вплелись в его волосы, притягивая ближе. Дыхание участилось, сердца застучали в унисон. Его тень накрыла ее, но не пугала – обещала.

Он вошел в нее медленно, давая привыкнуть, его взгляд не отрывался от ее лица, ловя каждую тень удовольствия, каждую гримасу наслаждения. Она запрокинула голову на подушку, обнажив длинную, уязвимую линию шеи. Вена у ключицы отчаянно пульсировала под тонкой, горячей кожей, звала, как сигнальный огонь во тьме. Его губы, дрогнув, снова нашли это место. Поцелуи стали жгучими, прерывистыми, но... сдержанными. Он чувствовал вкус ее кожи, соленый и сладкий, слышал громкий, ускоренный бег ее крови так близко – голос древнего инстинкта, зовущего к обладанию.

Внутри бушевала война.

Обладание. Любовь. Дикая, всепоглощающая страсть, которой они горели, толкали его вперед. Ее близость, ее доверие, ее тело, отдающееся ему полностью – это было сильнее любого нектара. Но... Тень Айсы вставала между ними. "Ее кровь - ключ... Твоя кровь - яд..." Проклятие. Предупреждение. Страх – не за себя, а за нее, за их будущее, за ту бездну, в которую он мог ее увлечь. Разум цеплялся за этот страх, строя баррикады. "Нет. Нельзя. Остановись". Его челюсти свело от напряжения, зубы стиснулись так, что заныли десны. Он отвернулся от манящей пульсации, углубившись в поцелуй ее губ, ее плеча, пытаясь заглушить голод яростью чистой, человеческой страсти.

Ее страсть была дикой, неистовой. Она металась под ним, стонала, ее ногти впивались в его спину, оставляя полумесяцы на коже, которая тут же затягивалась. Он отвечал ей равной силой, движениями глубокими, утверждающими, стирающими границы между ними. Казалось, огонь пожирал их изнутри. Когда он снова, почти бессознательно, прильнул губами к ее шее, к тому роковому бугорку над ключицей, она сама запустила руки ему в волосы. Не отталкивая. Прижимая. Силой, не оставляющей сомнений. Ее голос вырвался, хриплый, прерывистый:

– Дамьен... Пожалуйста... Не бойся... Я твоя... Вся...

Эти слова, ее жест, ее абсолютная отдача, смешанные с теплым туманом выпитого виски, разрушили последние укрепления. Разум погас. Сдерживающая плотина рухнула.

"Прости..." – пронеслось в его последней связной мысли, прежде чем древний голод, подпитанный ее любовью, ее кровью, ее самим фактом существования, взорвался изнутри.

Он впился клыками.

Элиана вздрогнула всем телом, выгнулась как лук. Но не отпрянула. Не было боли – лишь взрывная волна незнакомого, огненного ощущения, адреналина, слияния, такого острого, что перехватило дыхание. Струйка теплой крови покатилась по ее коже.

Он оторвался от шеи, золотые глаза, полные теперь не борьбы, а потрясенного обладания и первобытного ужаса перед содеянным, впились в ее янтарные. В них не было страха. Только зеркало его собственной освобожденной жажды – усиленное, раздутое до невероятности желание. Капли ее крови, ярко-алые, стекали по его губам, подбородку.

Они впились в поцелуй.

Вкус. Металл. Соль. Она. Ее жизнь на его губах. Ее язык, яростно встретивший его, делящийся этим запретным, интимным вкусом. Она почувствовала себя в этом поцелуе – горячую, живую, отданную, – и это свело с ума. Страсть вспыхнула с новой, ослепляющей силой. Она прикусила его нижнюю губу – больно, вызывающе. Его ответный рык был глубоким, из самой груди. Дикие поцелуи стали языком их новой, кровавой связи – битвой, единением, пляской на краю бездны. Она стонала, извивалась, принимая его, утопая в нем, в его силе, в его вечности, ставшей теперь и ее вечностью.

Волна нарастала стремительно, неудержимо. Казалось, вся яхта, все море, вся ночь качались в такт их движению. Напряжение достигло невыносимой остроты. И они сорвались вместе – глухой крик Элианы слился с его сдавленным стоном. Экстаз накрыл их одновременно, мощной, сокрушительной волной, унося прочь от берегов реальности в бездну чистого ощущения.

Они откинулись на подушки, дрожащие, покрытые легкой испариной, дыхание рваное, сердца громко отбивали послевкусие блаженства. Он притянул ее к себе, ее голова устроилась на его плече. В тишине, прозвучал его хриплый шепот:

– Люблю тебя, Элиана Блэквуд. Моя жена. Моя вечность.

– Люблю тебя, Дамьен, – ее голос был тихим, усталым, но наполненным бездонной нежностью. – Мой муж. Мой странный, древний, безумно любимый муж. Навсегда.

Ее дыхание быстро выровнялось, веки сомкнулись. Усталость от дня вихрей и ночи страсти погрузила ее в глубокий, безмятежный сон. На лице застыла легкая улыбка.

Он остался лежать, не шевелясь, чтобы не потревожить ее. Его рука лежала на ее талии, чувствуя каждый ровный вдох. Его золотые глаза, теперь спокойные, бодрствовали в полумраке каюты. Он следил за тенью ресниц на ее щеках, за ритмом ее жизни. Стерег ее покой. Ее сон. Ее хрупкое человеческое счастье в его вечном мире. На его губах, там, где еще недавно была ее кровь, ощущался слабый, сладкий привкус – вкус ее любви и его клятвы. Начало их общей вечности было совершенным.