Любовь как приговор

Глава 25. Призрак прошлого

Солёный ветер продолжал выть за тонким стеклом иллюминатора, будто пытаясь достучаться до неё сквозь броню самолёта. Этот звук сливался с гулом двигателей в монотонный похоронный марш.

Пальцы Элианы непроизвольно сжали подлокотники, когда ее частный самолёт сделал плавный разворот, и огни города наконец скрылись из виду. Теперь внизу простиралась только бескрайняя чёрная гладь - безмолвная могила без креста и памятника.

Она закрыла глаза, но это не помогло. Перед внутренним взором снова всплыл тот пляж. Место, где песок впитал его прах, а волны унесли последние пылинки. Предательская слеза, горячая и соленая, скатилась по ее безупречной щеке, оставив блестящий след в тусклом свете салона.

– Госпожа, ваше вино, – вежливый, негромкий голос стюарда вырвал ее из тяжелого столбняка горя.

Она медленно повернула голову. На подносе стоял широкий бокал с темной, почти черной, густой жидкостью. Кровь. Обработанная, чистая, но кровь. Топливо для ее сущности, истерзанной нечеловеческой болью. Ей нужно было восстанавливать силы. Хотя бы физические. Она взяла бокал, сделала маленький, механический глоток. Терпкий, медный вкус расплылся по рту. Поставила бокал на столик, отодвинула его чуть в сторону, освобождая место для древнего фолианта в потрескавшейся кожаной обложке. Дневник Дамьена. Его память. Его душа, заключенная в пергамент и чернила. Она бережно пододвинула его ближе. Открыла.

На первой желтоватой странице – вложенное фото. Он. Не молодой владыка, а уже седой профессор Джексон. Улыбался устало, но тепло. Она провела кончиками пальцев по его лицу на фото, задержалась на морщинках у глаз. Память. Хрупкая. Драгоценная. Украденная у моря и ветра, когда она вернулась в его разгромленный дом после… после всего. Забрала дневник и эту фотографию. Все, что осталось.

Она перевернула страницу. И еще. И еще. Начала читать. Погружаться. Полет домой долгий, остров пропасти остался далеко позади, но она летела вглубь времени – его времени.

Строгие, убористые строки рассказывали о начале:

Как они стали вампирами – темная случайность на забытом острове, боль, преображение, восторг и ужас новой силы.

Странствия по векам и континентам – он, брат Адриан, дядя Маэлколм, Айса. Как они строили свою тень мира среди смертных – обращая нужных людей, поддерживая одних правителей, свергая других, плетя невидимую паутину влияния. Как создавали тот самый «порядок», который теперь знала она – систему сокрытия, банки крови, законы, границы кланов.

Элиана вспомнила слова, когда-то брошенные Мариусу в гневе: «Ведь у тебя же есть связи! Найди его!» И его ледяной, роковой ответ: «Эти связи, этот мир… Он его построил. И знает его лучше меня. Если он хочет исчезнуть, мы его никогда не найдем.» Теперь она видела масштаб. Он не лгал.

Дневник гудел от сражений:

Осады замков, где их сила решала исход.

Темные аллеи интриг, где их шепот менял судьбы королевств.

Как пропал Адриан. Его брат. Могучий, непредсказуемый. Он просто … растворился. Дамьен писал о годах поисков, о тупиках, о пустоте. Элиана прочла эти строки с новым, горьким пониманием: Они вместе строили этот мир… Брат захотел исчезнуть… И даже Дамьен, всемогущий Дамьен, не смог его найти. Предвестие. Пророчество его собственной судьбы.

Потом тон записей стал тяжелее, мрачнее:

Отчаяние вечности. Усталость от крови, интриг, холода. Тоска по солнцу, по концу, которого не было. «Бесконечность – самая страшная тюрьма», – вывел он когда-то дрогнувшей рукой.

Видение Айсы. Ее тайный шепот о девушке, которая даст покой. Надежда, ставшая навязчивой идеей. Годы поисков «той единственной».

И вот… ее имя. «Элиана». Появилось на странице как вспышка света. Он описывал их встречу в парке со смакующей каждую деталь нежностью.

Ее плач.

Как он почувствовал ее «свет» еще до того, как увидел.

Страх назваться, страх спугнуть.

И глубокая, грызущая вина, пронизывающая последующие записи: «Я украл у нее выбор. Обманул. Подарил вечность, которую она возненавидит. Сделал монстром.»

Самые мучительные страницы – о его уходе:

Боль, когда поезд уносил его прочь от нее, от замка, от всего, что стало дорогим. «Разбитое сердце бьется в такт стуку колес. Каждый удар – нож. Я предатель. Трус.»

И все оставшиеся годы человеческой жизни: Тоска. Любовь, не угасшая, а разъедающая изнутри. Мечты о ней, приходящие по ночам и днем. И часы, долгие часы, проведенные на «их» скамейке в парке. Он писал об этом с пронзительной простотой: «Сижу. Смотрю на куст. Жду призрак. Знаю, что не придет. Но жду. Это все, что мне осталось.»

Элиана зажмурилась. Дышать стало невозможно. Словно камень лег на грудь. Комок слез и невысказанной агонии подступил к горлу, душа ее. Слезы текли безмолвно, обильно, заливая страницы древнего дневника, размывая чернила его тоски. Она прижала ладонь ко рту, чтобы не застонать вслух, чувствуя, как вся его одинокая боль, запечатленная здесь, вливается в нее, сливаясь с ее собственной, создавая один бесконечный океан скорби. Она держала в руках не книгу, а его истерзанное сердце, и читать его было равносильно уничтожению себя самой. Но она не могла остановиться. Это была ее последняя связь. Ее крест. Ее вечность без него, начавшаяся с этих страниц.

Ее пальцы впились в кожаное сиденье, когда самолет начал снижение. Сквозь иллюминатор мелькали огни - сначала редкие звезды на черном бархате ночи, затем россыпи городских огней, и наконец слепящие полосы взлетно-посадочной полосы.

Как странно, что мир продолжает жить по своим законам, когда твое сердце разорвано на части.

Гул шасси, резкий толчок, торможение - все это прошло сквозь нее, как сквозь призрака. Лишь когда стюард осторожно коснулся ее плеча, Элиана осознала: полет окончен.

Ее водитель уже ждал у частного терминала, его полированный кузов отражал огни аэропорта, словно слезы.

И вот теперь - скрежет гравия под колесами, знакомый до боли поворот, и перед ними вырастали массивные ступени замка. Фары вырвали из темноты застывшие фигуры: маленького Алекса, чью руку крепко держала Айса, и Мариуса. Дверь со скрипом открыл водитель, бесшумный как тень.

Элиана вышла. Она казалась еще более хрупкой, чем, когда уезжала. Одежда помята долгим путем, взгляд пустой, устремленный куда-то сквозь камни замка, будто она все еще видела темную нить берега и океана. На ее лице застыла немыслимая усталость и глубина горя, которая заставила даже Мариуса непроизвольно сжать челюсти.

Маленькое лицо Алекса осветила мгновенная, слепая надежда. Он вырвал руку из пальцев Айсы и бросился вниз по ступеням, маленькие ноги заплетались на неровном камне.

– Мама! – его крик, пронзительный и радостный, разорвал гнетущую тишину ночи. Он влетел в нее, обхватив ее ноги. – Ты его нашла? – выдохнул он, запрокинув голову, глаза сияли ожиданием чуда. – Нашла?

Элиана словно подломилась. Не от его веса, а от невыносимости этого вопроса. Она медленно, как будто каждое движение давалось огромным усилием, опустилась на холодные ступени перед ним. Колени подкосились. Она обняла его, прижала к себе крепко-крепко, закрыв глаза, вдыхая запах его волос – единственное, что еще пахло жизнью, а не прахом и чернилами тоски.

– Алекс… – ее голос был хриплым, сорванным.

Она отстранилась ровно настолько, чтобы достать что-то из кармана пальто. Сначала – старинный перстень с темным камнем. Его перстень. Она молча взяла руку Алекса и надела кольцо ему на палец. Оно было велико, болталось.

– Это… его подарок тебе, – просто сказала она.

Потом ее пальцы нащупали в другом кармане желтоватый уголок. Она достала фотографию из дневника. Того самого, где седой профессор Джексон улыбался устало, но тепло. Она показала ее Алексу.

– Смотри… – прошептала она.

Алекс всмотрелся. Узнал черты. Надежда в его глазах начала гаснуть, заменяясь недоумением, а потом – нарастающим ужасом. Он взглянул через плечо Элианы, на пустые ступени, на темный подъезд замка, ища кого-то, кто должен был выйти следом.

– Где он? – спросил он тихо, голос дрогнул. – Он приехал?

Он снова оглянулся, ища. Элиана взяла его лицо в свои ледяные ладони, заставив смотреть только на себя. В ее глазах стояла такая боль, что Алекс вдруг замер.

– Алекс… – ее голос сорвался. – Его больше нет. – слова упали как камни. – Он не приедет. Никогда.

Тишина длилась одно сердцебиение. Потом лицо Алекса исказилось. Глубокая, детская скорбь, чистая и разрушительная, вырвалась наружу. Он зарыдал, всхлипывая так, что заходилось все его маленькое тело, и снова вжался в нее, цепляясь, как будто она была последним якорем в рушащемся мире. Его слезы заливали ее шею, пальцы впивались в ткань ее одежды.

Элиана не сдерживалась больше. Тихие, горькие слезы покатились по ее щекам, смешиваясь с его. Она прижимала его к себе, качала, шепча что-то бессвязное, бесполезное против этой бездны горя. Они сидели на ступенях замка – мать и сын, объединенные невыносимой потерей, залитые лунным светом и собственными слезами.

Мариус стоял как изваяние. Его лицо было каменным, но ярость и боль клокотали внутри, ища выхода. Внезапно он резко развернулся и со всей силы ударил кулаком по древней каменной колонне у входа. Глухой стон камня, треск крошащейся кладки. Пыль и мелкие камешки посыпались вниз.

– Мариус! – Айса вскрикнула, инстинктивно зажимая рукой рот, не столько от испуга, сколько чтобы заглушить собственный стон. Ее глаза были полны боли. Она знала. Она знала с самого начала, с того момента, как Дамьен ушел, что это должно случиться. Но знать – одно, а чувствовать эту пустоту, эту разрушительную волну горя, захлестнувшую Элиану и Алекса… Она не знала, что будет так больно. Она видела, как хрупка Элиана, как она висит на самой грани, и страх сжал ее сердце.

Когда первая, самая острая волна детских слез Алекса немного схлынула, сменившись тихими всхлипываниями, Айса сделала шаг вперед. Ее движение было решительным, но мягким. Она подошла, аккуратно коснулась плеча Алекса.

– Пойдем, милый, – сказала она ласково, но твердо, стараясь не смотреть на Элиану, чье лицо было залито слезами, а взгляд устремлен в никуда. – Я почитаю тебе. Маме… – ее голос дрогнул, – …маме нужно отдохнуть с дороги. Она очень устала.

Алекс неохотно отпустил Элиану, его пальцы еще сжимали край ее пальто. Айса крепко взяла его за руку и повела вверх по ступеням, мимо молчаливого и напряженного Мариуса, в спасительную тень входа.

Элиана не двинулась с места, пока их шаги не затихли. Потом она медленно поднялась. Ее движения были механическими, лишенными жизни. Она, не глядя на Мариуса, не глядя на замок, направилась прямиком внутрь. Ее шаги звучали гулко по каменным плитам холла. Она знала путь. Кабинет. Его кабинет.

Она дошла до знакомой тяжелой двери, открыла ее и вошла. Дверь захлопнулась за ней с громким, окончательным стуком, эхом, прокатившимся по коридорам. Звук был таким громким и таким одиноким, что заставил даже Мариуса вздрогнуть.

Никто не двинулся с места. Никто не пошел за ней. Никто не посмел постучать, спросить или потребовать. Все – Мариус, слуги, невидимые в тени, даже сам древний камень замка – понимали. Понимали глубину ее горя. Понимали, что она привезла не надежду, а тяжелый, непоправимый груз потери. Она надеялась обрести семью. А привезла только пепел и бесконечную скорбь. И теперь дверь кабинета отделяла ее от мира – мир остался снаружи, а ее океан боли захлестнул комнату, где все еще витал его дух.

Кабинет поглотил ее. Воздух был тяжел запахом старой кожи, пергамента и дымом от камина. Элиана подошла к массивному резному бару. Ее пальцы нащупали знакомую угловатую бутылку его любимого шотландского виски – крепкого, дымного, обжигающего горло. Она налила полный тяжелый стакан, не разбавляя, и потянулась к его глубокому кожаному креслу у камина.

Она утонула в кресле, впиваясь взглядом в пляшущие языки пламени. Тепло лизало поленья, но не достигало ее, закованной в лед собственного горя. Над камином, в золотистом отблеске огня, висел портрет. Они. Элиана, сияющая, с беззаботным смехом в глазах. Дамьен, обнимающий ее, с мягкой, редкой улыбкой, светившейся только для нее. Первые дни. Иллюзия счастья, обреченная с самого начала.

Она поднесла стакан к губам. Первая порция обожгла горло, вызвав спазм, но притупила острие боли, хоть на волосок. Вторая – растеклась тяжелым теплом по животу, смазав острые углы реальности. Третья… Четвертая… Пятая… Она пила медленно, методично, неотрывно глядя то на огонь, то на проклятый портрет. Слезы текли безмолвно, смешиваясь с горьковатым вкусом виски на губах. Бутылка опустела. Пустота внутри казалась чуть менее бездонной, мысли заволокло густым, ватным туманом. На капельку легче. Ложь, но такая сладостная.

Она попыталась встать. Ноги не слушались, подкосились. Мир закачался, поплыл. Она схватилась за край кресла, чудом удержавшись. Шатаясь, как раненый зверь, она сделала несколько неуверенных шагов к камину. Силы оставили ее у самого ковра. Она рухнула на медвежью шкуру перед огнем, раскинувшись на прохладном меху.

Жар от пламени ощущался кожей, но не мог пробиться сквозь ледяную скорлупу, сковывавшую ее изнутри. Он не согревал. Она лежала, уставившись сквозь слезы и дымку хмеля на портрет. На его лицо. На их украденное счастье. Шепот сорвался с губ, хриплый, насыщенный годами боли и гнева:

– Дамьен… ненавижу тебя…

Внезапно! Резкий и холодный порыв ветра взорвал застоявшийся воздух. И с ним ударил запах. Яркий, осязаемый, подавляющий. Жасмин – свежий, белый, опьяняющий. Сандал – теплый, древесный, глубокий. Его запах. Не призрачное эхо, а настоящий, плотный шквал, наполнивший комнату.

Элиана резко повернула голову на шорох, на присутствие, внезапно ощутимое в углу теней. Из мрака отделился силуэт. Высокий, знакомый до боли очертаниями. Походка – уверенная, легкая, та самая, что отпечаталась в памяти. Все ближе.

Он присел рядом с ней на шкуру, склонившись. Огонь осветил знакомые черты. Высокие скулы. Глубокие глаза. Его глаза. Его лицо. Ее Дамьен.

Сердце замерло, потом забилось с безумной силой, глухо стуча в висках. Она медленно, не веря, протянула дрожащую руку. Кончики пальцев коснулись его щеки. Твердая. Живая. Реальная? Слезы хлынули новым потоком.

– Дамьен… – выдохнула она, голос – сломанный шепот. – Любимый… Ты здесь?

Пальцы сжали ткань его рубашки, вцепились, боясь, что он растворится.

– Не уходи… Пожалуйста… Не уходи больше… Я прошу…

Последняя волна виски, тяжелая и неумолимая, накрыла ее с головой. Сознание поплыло, свернулось в туманный клубок. Она медленно, непроизвольно опустилась вперед, обвив его руками, уткнувшись лицом в его грудь, в этот знакомый, родной запах. Мир погас. Перед самым погружением в бездну бессознательного, ее губы, уже почти онемевшие, прошептали, как заклинание, как последнюю нить к исчезающему миражу:

– Жасмин… и сандал… Жасмин… и сандал…

И тишина. Только треск огня в камине да тяжелое дыхание спящей женщины, обнимающей призрак своей погибшей любви на медвежьей шкуре. Запах жасмина и сандала еще висел в воздухе, густой и необъяснимый, медленно растворяясь в дыме от камина.

Она очнулась резко, словно вынырнув из ледяной воды, с ощущением, будто век пролежала на камне. Каждая кость ныла, мышцы деревянными спазмами сводило от неудобной позы. Холодный пепел в камине, запах гари и алкоголя висел в воздухе, густой и тошнотворный. Солнечный луч, пробившийся сквозь тяжелую штору, резал глаза. Элиана застонала, еле приподнявшись на локтях. Пустота. Тишина. Она была одна на медвежьей шкуре, обняв лишь холодный воздух.

Она с трудом поднялась, мир закачался, горячая волна тошноты подкатила к горлу. Голова раскалывалась, язык прилип к небу. Пустой стакан валялся рядом, опрокинутая бутылка напоминала о ночном бегстве от реальности.

Но… воздух. Она вдруг замерла, втягивая носом. Чуть слышно, едва уловимо… витал тот самый аромат. Жасмин. Сандал. Его запах. Свежий, ясный, как будто он только что вышел из комнаты. Она обвела взглядом пустой кабинет – никого. Только портрет над потухшим камином. Они смеялись, обнявшись, в день, когда еще верили в счастье.

Холодный ужас, острее похмелья, схватил ее за горло. Она уставилась на своё отражение в запыленном зеркале на стене – бледное, изможденное лицо, темные круги под красными от слез и хмеля глазами.

«А вампиры… могут сойти с ума?» – пронеслось в голове ледяной иглой. Годы. Годы клетки, бесконечных поисков, разбитых надежд, тяжелого, разъедающего душу горя. Сначала он ушел, потом – надежда его найти, потом – он сам, обратившись в прах. Всё рухнуло. Психика, даже вампирская, не железная. Начало ли это безумия? Или его пик?

Внезапно тошнота и головная боль отступили, замененные приливом холодной, острой, почти металлической ярости. Страх, отчаяние, жалость к себе – всё сгорело в этом внутреннем всплеске. Нет. Так больше нельзя. Никогда.

Она выпрямилась, сбросив с плеч невидимый груз слабости. Глаза, еще минуту назад туманные от боли, загорелись твердым, леденящим огнем. Хватит прятаться. Хватит бояться каждого шороха, каждой тени, каждой интриги старой гвардии. Пора.

Она резко развернулась и вышла из кабинета, не оглядываясь на портрет. Шаги ее по коридору звучали громко, уверенно, как удары молота по наковальне. Она подошла к двустворчатым дверям гостиной и распахнула их одним мощным движением. Скрип петель прогрохотал, как выстрел.

В гостиной, залитой утренним светом, замерли. На диване – Айса, читающая Алексу книгу. Мальчик притих, увидев мать. Напротив, в кресле – Мариус, углубившийся в телефон. Верные слуги. Верные псы Дамьена. Теперь – Алекса.

Все головы повернулись к ней одновременно. На лицах – вопрос, настороженность, усталость.

Элиана встала на пороге, осматривая их взглядом хозяйки. Тень ночного кошмара и слабости исчезла. Она была бледна, холодна и непреклонна, как алмаз.

– Мариус, – ее голос прозвучал четко, без трещин, звенящей сталью в тишине. – Подготовь приём. Здесь. Великий зал. Через неделю. Пригласи всю знать. Каждого старейшину, каждого главу клана, каждую важную фигуру в нашем мире.

Мариус остолбенел. Телефон выпал у него из рук на ковер с глухим стуком. Он медленно поднял взгляд, полный недоумения и нарастающего ужаса. Его глаза автоматически перебежали к Айсе. Та уже смотрела на Элиану, ее лицо побледнело, губы сжались в тонкую белую линию. В ее взгляде читалось не просто испуг, а глубокая тревога, предвидение катастрофы.

– Элиана… – начала Айса, ее голос дрогнул. – Ты… уверена? Это… Безрассудно. Опасно. Они не примут…

– Более чем уверена, – отрезала Элиана, ее ледяной взгляд впился в Айсу, не оставляя места возражениям. Она сделала шаг вперед, ее фигура казалась вдруг выше, могущественнее. – Дамьен считался с ними. Боялся их интриг, их войн, их шепота в темных углах. Мы – не будем.

Она подчеркнула «мы», включая в это слово и оцепеневших слушателей.

– Если они захотят войны… мы сами её развяжем. И сотрем их в прах. Наше время пришло.

Она замолчала. В комнате повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь частым дыханием Алекса. Мариус не отрывал испуганного взгляда от Элианы. Айса закрыла глаза на мгновение, как бы принимая неизбежное. На ее лице застыло выражение скорби и… страха не перед врагами, а перед той, что стояла перед ней, объятая холодным пламенем разрушительной решимости.

Элиана стояла неподвижно, ожидая. Ее последние слова – «Наше время пришло» – висели в воздухе, как объявление войны. Войны не только внешней, но и внутренней, против всего старого порядка, против памяти Дамьена, и, возможно, против последних остатков своей прежней души. Призрак жасмина и сандала казалось, окончательно растворился, сметенный ледяным ветром её новой воли.